Ничего такого особенного Ирка Петрова, одна из «понаехавших» в районный город, собой не представляла. Ну кто она? Уроженка захудалой деревеньки, потихоньку загибавшейся среди тухлых болот Ленинградской области. Как чахлые деревья, из последних сил державшиеся за комариные топи упрямыми корнями, Ирка добывала силы для роста и развития своего от неласковых щедрот малой родины.
Потому и получилась вот такой – небольшого ростику, тощего телосложения, с впалой грудью и не очень хорошими зубами. Недомерком, одним словом. Мамка Ирку не жаловала. Прижила ее от залетного мелиоратора, брошенного государством на борьбу с болотами, «болячками» нечерноземья.
Мелиоратор, в быту обыкновенный тракторист, в рабочее время, с восьми до пяти, сражался с трясинами, прорубая в почве каналы и канавы, иссушая землю без остатка. В свободное от работы время отважный боец покорял Катерину, Иркину маман, не мудрствуя лукаво – на безмужичье, так сказать, и тракторист – орел!
А та и рада! В помирающей деревне кавалеры все хором повывелись: кто спился, кто уехал. А ей куда деваться? Скотина, огород. Образование неважнецкое. Родители – инвалиды. У самой – ни ума, ни фантазии… А тут – почти непьющий. И все, что положено мужику, при нем. Трактор, опять же, в хозяйстве вещь немаловажная. Ну и… закрутилось.
Через годик в правительстве очухались, увидев, что вместе с высушенными болотами и реки высохли, и вся гидросистема области дала сбой. Неправильно это – лезть в дела природы неумными рылами. Программу свернули, а мелиораторов отозвали на другие объекты. Катин тракторист быстренько собрал манатки, сел в свой трактор, да и покатил, не спеша, в район. Катерина бежала рядом шестнадцать километров, проклиная подлеца последними словами – дескать, обещал ведь жениться, а не женился, скотиняка! А ей что теперь делать, с пузом?
Тракторист все шестнадцать километров сидел в кабине, перелопачивая грунтовую дорогу гусеницами, и даже голову в сторону несчастной брошенки не поворачивая, вроде, как не человек рядом с тяжелой техникой бежит, а собачонка какая паршивая.
В итоге Катя упала на обочину и разрыдалась от бессилья. Такой ей был преподан жизненный урок – никогда и никому нельзя верить, и до росписи в загсе ни одного мужчину до тела допускать нельзя, чтобы потом не плакать и волосы на себе не рвать!
Поднялась, стряхнула грязь с юбки, с коленок, вытерла колючие злые слезы, посмотрела вслед уходящему, вонючему трактору, плюнула, да и отправилась домой, обряжать скотину, кормить с ложечки лежачую мать, менять под парализованным тятей испачканные пеленки, тайно ждать освобождения от затянувшейся каторги своей и… поджидать рождения нежданного дитяти, так неаккуратно и некстати зародившегося в Катином не очень здоровом чреве.
Когда большеголовая, тощая Ирка появилась на свет, то даже и проорать о своем рождении толком не сумела. Так, пискнула что-то такое невразумительное, как котенок недоношенный. Катю понаблюдали три дня и выписали из родильного отделения малюсенькой сельской больнички. Сердобольная нянечка из личного (за годы ударного труда натасканного с работы) запаса выделила бедолаге пару проштампованных пеленок, хороших простыней и стареньких пододеяльников для подгузников.
Катя с Иркой на руках отправилась домой. А там соседка, на время Катиных родов оставленная на хозяйстве, с грустной новостью, мол, папаша Катин – все. И мамаша очень плоха. Никак, потравились. А и дала-то им молочка козьего. Для здоровья. И чего-то… Не того.
С одной стороны – убила же родителей, гадина! Какое молоко, им воду кипяченую с оглядкой давать надо. И то, вместе с лекарствами! На лицо – типичный недогляд! Эту соседку и к здоровым людям подпускать нельзя! Лахудра, неряха и раздолбайка! Налакалась опять самогонки, да и валялась в холодке: коровы орут недоенные, поросенок загородку разворотил, овцы в болото забрели… Караул!
Ирка попискивает, мокрехонькая. Батя стынет на диване. Мама в одну точку глядит – доходит. В избе угарно, чадно, грязно… Соседка на ногах не стоит, икает. Не мир, а содом и гоморра. И Катя, по советскому воспитанию в Бога никогда не верившая, взвыла тогда от горя:
-Господи, Боже мой, да за что мне это все!
Сейчас такому душевному состоянию придумано название – послеродовая депрессия. А тогда женщины не имели никаких прав на всякие депрессии. Надо было делать дело. Катя делала. Хоронила родителей. Собирала по болотам остатки от овечьего поголовья. Билась за дойных ведерниц коров, отмывала избу, отстирывала дерьмо с ветхого постельного белья, благоразумно решившая пустить все это дело на малышовые пеленки, оставив больничное наследство в шкафу, про запас.
Ирку кормила кое-как, между делом, без особой любви и всяких там нежных чувств. Отношение к новорожденной было такое… скудное, что ли… как к поросенку. Хлопотно, суетно. И то – поросенок вырастет, и будет в доме сало. А этой пищухи взять нечего – радости никакой и прибытка – ноль. Докука и забота. Корми с ложечки, да пеленки меняй. Хорошо, пока лежит. А пойдет когда? Родители освободили от хлопот, так эта мелочь работы прибавила. Господи, Господи, и когда же закончится каторга… Когда, Господи, просвет будет?
Вот и росла Ирка, как трава придорожная, особой любви от мамы не видевшая. Да и не нуждалась она в любви. Просто все в ее жизни складывалось: трава в поле для сена. Вода – чтобы поить скот. Снег надо чистить, чтобы пройти к хлеву. Молоко надо пить, чтобы расти и трудиться около матери. А труд нужен для того, чтобы мать не попрекала дармовым куском за столом.
- Дармоедка ты, выпердыш козлячий! Жрешь, и жрешь. Папаша твой ни копейки денег не дал, а мне откуда взять? Откуда мне взять денег на тебя, выпердыш, спрашиваю?
Мать говорила это всякий раз, как Ирка садилась за стол, и поэтому не было в Иркиной нищей душе никакой боли и обиды на мамку – мамка и мамка. Сравнивать не с кем. И незачем. Жизнь катится себе, как речка по камешкам, без мыслей и страданий. Скоро приедут из района какие-то «собесы», заберут Ирку с собой, устроят в «тырнат», где надо будет учиться в школе и жить за казенный счет.
Но это «скоро» будет совсем не скоро, а будущей осенью. А до осени еще надо дожить. А вот уж как доживется, тогда и думать надо будет.
А пока жила себе она, как божья птаха, махонькая и беспечная. С самого утра впрягалась в домашнюю работу и почти все-все умела в шесть лет: печку топить, дрова таскать, рвать траву мешками, полоть необъятные гряды картофельного поля, стирать бельишко и полоскать его в речке. Материнские упреки слушала вполуха и не над чем особо не задумываясь, потому что была чиста, наивна и совершенно не развита духовно, не знала букв и цифр, не знала политической обстановки, не ведала, что под Новый Год таинственный Дед Мороз дарит детям подарки, что в семьях, помимо мам имеются и папы. И, вообще, у детей совсем другая жизнь, яркая, беззаботная, ДЕТСКАЯ. Что в мире есть такие вещи, как игры и куклы, сказки и цветные фломастеры. Кинотеатры, мультики, луна-парки и качели-карусели!
Катерина использовала дочку, как рабочую силу. Маленькую, никчемную и бесполезную. Дергалась, что заберут Ирку, ненужную ей совсем, или все-таки – нужную? Уже грозились, уже обещали, увещевали, уже наезжали всей компанией в этот медвежий угол, качали головами и пугали лишением родительских прав. Катя не сильно испугалась – пусть только попробуют, не имеют правов у матери дитя забирать! Дитя кормлено, обуто, одето! Вот увезут в интернат, пусть там и обучают всякой всячине. На то они и собесы, чтобы обучать!
И чем больше разорялась Катя, тем больше тиранила девчонку, изливая на нее обиду и нерастраченную нежность одновременно. Могла, шестнадцать километров оттоптав по бездорожью, в соседнюю деревню, получить в нем копейку за ребенка, зайти в захудалый магазинишко, купить на эту копейку килограмм конфет и весь килограмм дочке отдать. А могла через пять минут найти какую-нибудь вину, отобрать у Ирки все без остатку, да еще и отодрать за жидкие волосенки.
«Собесов» ждали и не ждали. Явились они неожиданно. Вынули из портфелей бумаги, тыкнули Кате их под нос, заставили расписаться, усадили Ирку в серую, невзрачную буханку и уехали. За «буханкой» резво, как за трактором не побежишь. Буханка живо растаяла под очередным пыльным пригорком. Катя еще долго смотрела из-под ладони на дорогу. Потом упала в мягкую, пушистую, дорожную пыль и заревела белугой, размазывая по лицу грязные слезы.
Нелюбимой дочкой была Ирка. Нежеланной. Отчего же так больно сейчас Катерине?
Анна Лебедева