— Ты бы ещё мини-юбку нацепила, Петровна! Срамота-то какая, господи прости, совсем на старости лет кукушка улетела?
Я замерла, не донеся ключ до домофона, и медленно обернулась.
На лавочке, словно вечный страж нашего подъезда, восседала Тамара Ильинична.
Её объёмная фигура в выцветшем халате занимала добрую половину скамейки, а пронзительные глазки-бусинки сканировали меня с ног до головы, задерживаясь на моих новых брюках лавандового цвета.
— И тебе доброго вечера, Тамара, — спокойно ответила я, стараясь не выдать раздражения. — А брюки эти, между прочим, ортопедические, для прогулок. Врач советовал.
— Врач! — фыркнула соседка, сплевывая шелуху от семечек в кулек, свернутый из рекламной газеты. — Знаем мы твоих врачей. Женихов ты ищешь, вот что! Накрасилась, вырядилась… Тьфу! Перед людьми не стыдно? Пятьдесят девять лет бабе, а она всё хвостом вертит.
— Перед кем мне стыдиться? — я выпрямила спину, чувствуя, как внутри закипает давно забытая злость, смешанная с азартом. — Перед тобой? Или перед голубями? Я, Тамара, жить начинаю. Для себя.
— Жить она начинает… — передразнила соседка, обращаясь уже к невидимым зрителям. — Слыхали? О душе пора думать, о кефире и клизме, а она жить собралась! Смотри, Галька, допрыгаешься. Люди-то не слепые.
— Вот и пусть смотрят, — отрезала я. — Может, чему полезному научатся.
Я приложила "таблетку" к домофону, пискнул замок, и я нырнула в спасительную прохладу подъезда, оставив Тамару захлебываться собственным ядом.
Сердце колотилось, но не от страха, а от странного, пьянящего чувства свободы. Я впервые за двадцать лет не опустила глаза.
Поднявшись на свой третий этаж, я вошла в квартиру и первым делом подошла к большому зеркалу в прихожей.
Оттуда на меня смотрела Галина Петровна — женщина, которую я долгие годы старательно прятала под серыми балахонами и маской безразличия.
Пятьдесят девять. Цифра пугала меня ещё год назад. Казалось, это рубеж. Дальше — только сериалы, вязание носков внукам (которых пока не было) и бесконечные разговоры о давлении.
Всё изменилось полгода назад, когда я вышла на пенсию. Тишина в квартире стала не оглушающей, а зовущей. Дочь, моя любимая Анечка, уже пять лет жила в Лионе, вышла замуж за француза. Мы созванивались по видеосвязи каждое воскресенье.
Именно Аня стала катализатором.
— Мам, ну посмотри на мадам Дюбуа, мою свекровь, — говорила она в прошлый раз, поправляя стильную стрижку. — Ей семьдесят, а она на йогу ходит и губы красной помадой красит. А ты? "Я старая, я старая". Прекрати немедленно! Папа ушел сто лет назад, хватит носить траур по неудачному браку.
Слова дочери задели за живое. Муж, Витя, бросил меня двадцать лет назад. Классика жанра: "Ты перестала меня вдохновлять, ты за бытом себя потеряла".
Он ушел к молодой, звонкой, а я осталась с комплексом неполноценности размером с пятиэтажку. Я считала, что мои руки слишком грубые, нос слишком длинный, а фигура… ну, какая уж есть.
Этой весной я посмотрела на себя иначе. Глаза-то у меня всё те же — васильковые, глубокие. Кожа, конечно, не персик, но если ухаживать… И я решилась.
— Так, Галина, — сказала я своему отражению. — Хватит жрать пряники.
Я начала с малого. Полный отказ от сладкого после шести. Вместо унылого лежания перед телевизором — прогулки. Я вычитала в журнале "Здоровье и Красота", что вечерний моцион насыщает кровь кислородом и улучшает цвет лица.
Сегодня я сделала следующий шаг — записалась в новый салон красоты, который открылся в соседнем доме. На маникюр. Впервые за десять лет.
Телефон на тумбочке ожил трелью видеозвонка. Аня.
— Мамуль, привет! — лицо дочери сияло. — Ну как ты? Ходила узнавать про процедуры?
— Привет, родная. — Я улыбнулась, ставя телефон на подставку. — Не просто узнавала. Записалась. На завтра, на шесть вечера. Маникюр. А в субботу… — я сделала паузу, наслаждаясь моментом, — иду на ресницы.
— Да ладно?! — Аня захлопала в ладоши. — Вот это новости! Горжусь тобой! Какой цвет лака выберешь?
— Думаю, бордовый. Или вишневый. Что-то благородное.
— Супер! Мам, ты только не слушай никого. Наши соседки, я помню, тот еще серпентарий.
— Ой, да плевать я на них хотела, — махнула я рукой, вспоминая перекошенное лицо Тамары. — Пусть болтают. Главное, я чувствую, что просыпаюсь, Ань. Будто панцирь треснул.
Мы проговорили ещё час. Я легла спать с легким сердцем, предвкушая завтрашний день. Окно было приоткрыто, и свежий майский воздух пах сиренью и переменами. Я даже не подозревала, что перемены эти принесут мне настоящую войну.
На следующий вечер, ровно в 19:30, я возвращалась из салона. Я то и дело поглядывала на свои руки: аккуратные ногти, покрытые глубоким винным оттенком, казались мне произведением искусства. Мастер, милая девушка Катя, сделала ещё и массаж рук с ароматным кремом. Я чувствовала себя королевой.
Погода стояла чудесная, и я решила не идти сразу домой, а посидеть немного у подъезда, подышать. Лавочка была пуста, но стоило мне присесть, как дверь подъезда скрипнула.
Ну конечно. Тамара Ильинична. Словно в засаде сидела.
Она вышла с мусорным ведром, но, увидев меня, явно забыла, куда шла. Поставила ведро прямо на асфальт и плюхнулась рядом.
— Вечер добрый, Галочка, — голос её был приторно-сладким, что не предвещало ничего хорошего. — Всё гуляешь?
— Гуляю, Тамара. Врач прописал, помнишь? — я демонстративно положила руку на спинку скамьи, чтобы ногти сверкнули в свете фонаря.
Глаза соседки расширились. Она уставилась на мой маникюр, как на заряженный пистолет.
— Это что… шеллак? — выдохнула она.
— Гель-лак, — поправила я. — Очень удобно. Держится три недели, кутикула не сохнет.
— Деньжищ, поди, стоит тьму? — прищурилась Тамара. — Пенсию-то не жалко на ерунду пускать? Лучше бы внукам отправила.
— Внуков у меня пока нет, а Аня сама себя обеспечивает прекрасно, — спокойно парировала я. — А деньги… На то они и деньги, чтобы радость приносить.
— Радость… — Тамара покачала головой, поджимая губы. — Странная у тебя радость, Галя. Молодишься. Смотрится это… неестественно. Как будто ты не принимаешь свой возраст. Смириться надо. Мы уже отработанный материал, наше дело — тихо доживать.
— Это ты, может, доживаешь, Тамара, — я повернулась к ней всем корпусом. — А я жить хочу. Я в субботу ещё и ресницы пойду наращивать. Хочу, чтобы взгляд был выразительный.
Соседка аж отшатнулась, словно я призналась в убийстве.
— Ресницы?! Наклеенные эти щетки? Ты с ума сошла! Тебе же скоро шестьдесят! Это девки молодые дурью маются, а тебе-то куда? Смеяться же будут!
— Кто будет смеяться? Ты? — я рассмеялась, легко и звонко. — Знаешь, Том, мне в душе двадцать лет. Я смотрю в зеркало и вижу женщину, которая хочет нравиться себе. И мне совершенно всё равно, что скажет твой "комитет по делам старости".
— Двадцать лет ей… — пробормотала Тамара, поднимаясь. Она выглядела искренне напуганной. — Двадцать лет… Совсем плоха стала.
— Ну ладно, молодуха, — громче сказала она, подхватывая своё ведро. — Пойду я. Посуду мыть надо, да давление смерить. Некогда мне по салонам шастать. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Тамара, — ответила я ей в спину.
Она засеменила к мусорным бакам, что-то бубня себе под нос. Я ещё посидела минут десять, наслаждаясь вечером, и пошла домой. Настроение было боевое.
Суббота прошла как в тумане. Процедура наращивания ресниц длилась два часа. Сначала было страшно: лежать с закрытыми глазами, пока кто-то копошится у твоего лица острыми пинцетами. Но результат превзошел все ожидания.
В зеркале на меня смотрела совсем другая женщина. Взгляд распахнулся, стал ярким, молодым. Синие глаза засияли в обрамлении пушистых, но аккуратных ресниц. Я попросила "классику", чтобы не выглядеть куклой, и мастер угадала идеально.
Выходя из салона, я купила себе мороженое. Шла по улице, щурилась от солнца и ловила на себе взгляды. И мне казалось, что смотрят на меня с интересом, а не с осуждением.
Воскресенье я провела дома, занимаясь уборкой и готовкой. На улицу не выходила, решив дать себе день отдыха. А вот утром в понедельник, собравшись в магазин за творогом и свежим хлебом, я столкнулась с чем-то необъяснимым.
Выйдя из подъезда, я увидела толпу. Человек семь соседей стояли плотным кружком у доски объявлений. Среди них была и Ольга Павловна с пятого этажа, и Сергей Петрович, наш старший по дому, и даже молодая мамочка Лена с первого этажа.
При моем появлении разговоры резко стихли. Все обернулись. В их глазах я прочитала странную смесь жалости, страха и любопытства.
— Доброе утро всем! — бодро поздоровалась я. — Что за собрание? Опять тарифы на капремонт повысили?
Тишина повисла такая, что слышно было, как жужжит шмель над клумбой.
— Галина Петровна… — осторожно начала Ольга Павловна, делая шаг ко мне. — Как вы себя чувствуете?
— Спасибо, прекрасно, — я удивленно приподняла бровь. — Выспалась, погода отличная. А что случилось? Я что, залила кого-то?
— Нет-нет, — быстро сказал Сергей Петрович, пряча руки в карманы. — Никого не залили. Просто… мы беспокоимся. Вы куда сейчас направляетесь?
— В "Пятерочку", за продуктами. Сергей Петрович, да что происходит? Вы на меня смотрите, как на привидение.
Лена, молодая соседка, вдруг всхлипнула и прижала руку к груди.
— Галина Петровна, вы только не волнуйтесь, — сказала она. — Мы понимаем, возраст… Это у всех может случиться.
— Что случиться?! — я начинала терять терпение. — Вы можете говорить прямо?
Ольга Павловна вздохнула, полезла в карман своей кофты и вытащила сложенный листок бумаги.
— Вот, — протянула она мне. — Это было у меня в почтовом ящике сегодня утром. И у Сергея Петровича. И у Лены. У всех.
Я развернула листок. Нарванный криво кусок тетрадного листа в клетку. Почерк был знакомый, дерганый, с сильным нажимом.
Я начала читать, и буквы заплясали перед глазами.
"Уважаемые жильцы! Будьте бдительны! Наша соседка из 35-й квартиры, Галина Петровна, тронулась умом на почве старости. Она считает себя двадцатилетней девочкой, тратит последние деньги на салоны, делает ногти и клеит ресницы, чтобы завлекать молодых парней. Она опасна! Вчера она говорила, что её душе 20 лет и она не отвечает за свои действия. Может забыть выключить газ или устроить пожар. Приглядывайте за ней, а лучше вызовите соцслужбу или психиатра. Она не в себе! Соседка-доброжелатель."
Кровь ударила мне в голову. Руки затряслись, бумажка зашуршала в тишине двора.
— Это что такое? — прошептала я, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Кто это написал?
— Ну, подписи нет, — ответил Сергей Петрович, отводя глаза. — Но мы подумали… Галина Петровна, вы правда сделали… эти… ресницы?
Он всмотрелся в моё лицо.
— Сделала! — рявкнула я так, что голуби взлетели с козырька. — И маникюр сделала! И что?! Это теперь признак безумия?
— Нет, ну почему же… — замялась Ольга Павловна. — Просто в записке сказано, что вы себя на двадцать лет чувствуете… Что газ можете не выключить… Мы испугались. Газ — это не шутки.
— Вы что, люди? — я обвела их взглядом. — Вы меня тридцать лет знаете! Я тридцать лет в школе бухгалтерию вела! Я хоть раз дала повод усомниться в моей адекватности?
— Не дали, — тихо сказала Лена. — Но деменция, она же незаметно подкрадывается…
— Какая к черту деменция! — я скомкала записку в кулак. — Это Тамара! Это её почерк! И её бредни!
— Тамара Ильинична? — удивился Сергей Петрович. — Да, она говорила утром, что видела вас странной…
— Странной? Потому что я захотела выглядеть человеком, а не чучелом огородным?
В этот момент дверь подъезда снова открылась. На пороге появилась Тамара Ильинична с авоськой. Увидев собрание и меня в центре с запиской в руке, она побледнела и попыталась юркнуть обратно, но тяжелая железная дверь уже захлопнулась за ней.
— А ну стоять! — мой голос звенел, как металл.
Я двинулась на неё, как ледокол. Соседи расступились.
— Ты чего придумала, змея подколодная?! — я ткнула ей в нос скомканной бумажкой. — Я считаю себя двадцатилетней девкой?! Я опасна для общества?!
Тамара вжалась спиной в холодную дверь подъезда.
— Ой, Люда… ой, Галя, не подходи! — завизжала она. — Люди, держите её! У неё приступ! Она буйная!
— Буйная я буду сейчас, если ты не объяснишься! — я нависла над ней. — Ты зачем, старая сплетница, людей пугаешь? Зачем клевету распускаешь по ящикам?
— Я… я бдительность проявляла! — взвизгнула Тамара, пытаясь найти поддержку у соседей. — Ты сама мне сказала! "Мне двадцать лет"! Сама сказала! Я думала, ты того… ку-ку! А у нас газ! Я за дом боюсь!
— Я сказала, что мне в ДУШЕ двадцать лет! — прочеканила я каждое слово. — Это образное выражение, Тамара! Литература, 6-й класс! Но тебе, видимо, кроме ценников в "Магните" читать ничего не приходилось!
Толпа соседей начала оживать. Сергей Петрович подошел ближе, хмуро глядя на Тамару.
— Тамара Ильинична, вы что, правда записки писали? — спросил он строго.
— Ну а что? Лучше перебдеть! — огрызнулась Тамара, понимая, что защита "сумасшедшей соседки" рушится. — Посмотрите на неё! Ресницы как у коровы, ногти красные! Тьфу! Нормальная баба так в шестьдесят лет не ходит! Это разврат!
— Это не разврат, Тамара, — вдруг сказала Ольга Павловна, поправляя очки. — Это называется уход за собой. И знаете что? У Галины Петровны очень красивые глаза. А вы… вы просто завидуете.
— Я?! Завидую?! Этой… раскрашенной?!
— Да, завидуешь! — поддержала Лена. — Галина Петровна выглядит отлично. А вы, Тамара Ильинична, только и делаете, что всех обсуждаете. То я ребенка не так кормлю, то Сергей Петрович машину не там ставит. Теперь вот до Галины Петровны добрались. Статья за клевету есть, между прочим.
Тамара открыла рот, потом закрыла. Посмотрела на нас, краснея пятнами.
— Да пошли вы… — буркнула она. — Я о вас же заботилась! Сгорите тут все синим пламенем с такой красоткой!
Она оттолкнула меня локтем и, судорожно прикладывая ключ, скрылась в подъезде.
Повисла пауза. Потом Сергей Петрович крякнул и виновато улыбнулся.
— Галина Петровна, вы уж извините нас. Стадный инстинкт. Увидели бумажку, испугались. Время сейчас нервное.
— Да ладно, — я выдохнула, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя легкую дрожь в коленях. — Бывает. Но в следующий раз, если захотите узнать о моём психическом здоровье, спросите меня лично. А не читайте записки сумасшедших.
— Это точно, — улыбнулась Ольга Павловна. Она подошла ко мне ближе и прищурилась. — Слушай, Галь… А где ты ресницы делала? И правда, взгляд такой… открытый. Мне бы тоже не помешало, а то веки нависают.
— И мне интересно! — подхватила Лена. — А маникюр у них там аппаратный?
Я посмотрела на своих соседок и рассмеялась. Напряжение ушло без следа.
— Девочки, всё расскажу! — сказала я, расправляя плечи. — Салон тут за углом, "Афродита" называется. Мастер Катя — чудо. Пойдемте, пока я в магазин иду, всё подробно опишу. И про цены, и про запись.
Мы двинулись в сторону магазина дружной стайкой. Я шла посередине, рассказывая про виды наращивания и пользу вечерних прогулок. И чувствовала себя не пенсионеркой, которую пытались записать в сумасшедшие, а предводительницей маленькой революции.
Тамара, наверное, сейчас смотрит в окно из-за шторы. Пусть смотрит. Может, когда-нибудь ей надоест писать кляузы, и она тоже захочет купить себе лавандовые брюки. Хотя, зная её характер, скорее она напишет в ЖЭК, что лавандовый цвет вызывает кислотные дожди.
Но это уже меня не касалось. Я шла легкой походкой, ветер играл моими волосами, а на кончиках пальцев сияла вишневая весна. Жизнь, оказывается, только начинается. И никакие записки в почтовых ящиках не смогут её остановить.