— А ну-ка, подвиньте салатницу! Сейчас сюда ляжет ваше будущее, и, поверьте мне, оно тяжелее любого оливье!
Тамара Игоревна, грузная женщина с пышной химической завивкой и взглядом императрицы в изгнании, театрально ударила ладонью по столу. Хрустальные бокалы жалобно звякнули, а гости, замершие с вилками у ртов, синхронно повернули головы.
— Мам, ты чего? — Стас, мой муж, испуганно моргнул, отставляя в сторону бокал с шампанским. — Случилось что-то?
— Случилось, сынок! Еще как случилось! — Свекровь выдержала мхатовскую паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием, и с грохотом бросила на накрахмаленную скатерть связку ключей. На брелоке болтался пластмассовый домик с логотипом известного застройщика. — Вот! Двухкомнатная! В «Зеленых аллеях»! С видом на парк!
За столом повисла тишина, которую нарушало только тиканье старых настенных часов. Я смотрела на ключи, лежащие между селедкой под шубой и заливным, и чувствовала, как внутри начинает разрастаться липкая тревога.
— Это... нам? — голос Стаса дрогнул, переходя на восторженный фальцет.
— Вам, родные мои, вам! — Тамара Игоревна расплылась в улыбке, обнажая ряд золотых коронок. — Хватит по съемным халупам мыкаться. Хватит чужим людям деньги носить. Живите в своем! Это мой вам подарок на Новый год и на годовщину свадьбы. Заранее, так сказать.
Стас вскочил со стула, опрокинув салфетку, и бросился к матери. Он обнимал её, целовал в пухлые щеки, что-то бормотал про «лучшую маму на свете». Гости зааплодировали, дядя Валера, отец Стаса, одобрительно крякнул и потянулся за водкой.
Я сидела, словно приклеенная к стулу. Мой мозг, привыкший к четким аудиторским проверкам и цифрам, отказывался принимать эту картинку за чистую монету. Квартира в «Зеленых аллеях» стоила не меньше двенадцати миллионов. У родителей Стаса таких денег не было никогда. Они жили скромно, от пенсии до пенсии, иногда занимая у нас «до получки».
— Тамара Игоревна, — я заставила себя улыбнуться, хотя губы предательски дрожали. — Это невероятно щедро. Просто фантастика. Но... откуда? Это же огромные деньги. Вы выиграли в лотерею?
Свекровь высвободилась из объятий сына, поправила сбившуюся прическу и посмотрела на меня с легким превосходством, как на неразумное дитя.
— Ой, Вероника, вечно ты ищешь подвох. Какая лотерея? Всё трудом и смекалкой! Мы с отцом продали дачу, сняли все накопления «гробовые», заняли у тети Любы... В общем, на первоначальный взнос наскребли. Двадцать процентов отдали! А остальное — ипотека.
Слово «ипотека» прозвучало как выстрел. Улыбка на лице Стаса чуть померкла, но тут же вспыхнула с новой силой.
— Ипотека? Ну и ладно! Зато свое! — радостно воскликнул он. — Будем платить, делов-то! Мы молодые, справимся!
— А на кого оформлена ипотека? — мой голос прозвучал слишком сухо и деловито для праздничного застолья.
Тамара Игоревна поджала губы, её взгляд стал колючим.
— На меня, конечно. Вы же знаете, у Стасика официальная зарплата — кот наплакал. А ты, Вероника, только полгода на новом месте, тебе банки не доверяют. А у меня стаж сорок лет, пенсия ветеранская, да и работаю я еще. Мне одобрили сразу. Так что по документам хозяйка я. Но это формальности! Жить-то вам!
— То есть, — я медленно подбирала слова, чувствуя, как на меня начинают коситься родственники, — юридически квартира ваша. Ипотечный договор на вас. А платить ежемесячные взносы должны мы?
— Ну естественно! — всплеснула руками свекровь. — Не мне же, пенсионерке, платить! Мы с отцом и так всё, что было, отдали. Вывернули карманы! А вы молодые, здоровые. Стасик вон на повышение идет. Ты тоже не бедствуешь. Выплатите! Зато какая квартира! Кухня — двенадцать метров! Лоджия!
— А какой платеж? — спросила я, чувствуя, как холодеют руки.
— Да ерунда, — отмахнулась Тамара Игоревна, накладывая себе салат. — Пятьдесят две тысячи в месяц. На тридцать лет.
Я поперхнулась воздухом. Пятьдесят две тысячи. Это ровно половина нашего общего бюджета. Если вычесть еду, проезд, одежду и непредвиденные расходы, мы будем жить впроголодь.
— Мам, спасибо! Ты у меня супер! — Стас, кажется, цифр не слышал. Он уже мысленно расставлял мебель в новой гостиной. — Ника, ты чего такая кислая? Радоваться надо! Своя крыша над головой!
Я посмотрела на сияющего мужа, на довольную свекровь, которая уже принимала тосты за «щедрость материнского сердца», и поняла: праздник для меня закончился. Началась суровая реальность.
Утро первого января встретило нас серой хмарью за окном и головной болью. Мы вернулись в нашу съемную однушку поздно ночью, и разговор я отложила до утра, чтобы не портить новогоднюю ночь окончательно. Но теперь отступать было некуда.
Стас сидел на кухне в одних трусах, пил рассол прямо из банки и счастливо щурился на телефон, где уже открыл сайт мебельного магазина.
— Смотри, Ника, какой диван! Угловой, с оттоманкой. Как раз в зал встанет идеально. И цвет «мокко», как ты любишь.
Я села напротив, сжимая в руках чашку с горячим кофе.
— Стас, отложи телефон. Нам нужно серьезно поговорить.
— О чем? — он даже не поднял глаз. — Если про переезд, то я уже заказал газель на пятое число. Пацаны с работы помогут вещи таскать.
— Стас, мы не переедем в эту квартиру.
Он замер. Медленно опустил телефон на стол. В его глазах читалось искреннее непонимание, смешанное с зарождающимся раздражением.
— В смысле «не переедем»? Ты еще не протрезвела? Мать ключи дала. Квартира пустая, с отделкой. Заезжай и живи. Зачем нам платить тридцать тысяч за этот клоповник, когда можно жить в шикарной новостройке?
— Стас, послушай меня внимательно, — я старалась говорить спокойно, как на совете директоров. — Твоя мама оформила квартиру на себя. Ипотека на ней. Собственник — она. Мы не имеем к этой недвижимости никакого отношения. Вообще никакого.
— И что? — он пожал плечами. — Мама же сказала: это для нас. Выплатим ипотеку — она перепишет. Дарственную сделает. Это же мама! Она что, враг мне?
— Стас, это пятьдесят две тысячи в месяц. Плюс коммуналка за большую площадь — это еще тысяч семь-восемь зимой. Итого — шестьдесят. Это почти вся твоя зарплата. Жить мы будем на мою. Ремонт, мебель, техника — всё за наш счет. Мы будем вкладывать миллионы в чужую собственность.
— Почему в чужую?! В нашу!
— В мамину! — я повысила голос, не выдержав его наивности. — По документам это квартира Тамары Игоревны. Случись что — развод, ссора, не дай бог смерть — мы никто. У тебя есть сестра, Лариса. Она такая же наследница. Если с мамой что-то случится, Лариса будет иметь право на половину этой квартиры. А платить будем мы?
Стас покраснел. Желваки на его скулах заходили ходуном.
— Ты... ты сейчас о наследстве думаешь? При живой матери? — прошипел он. — Какая же ты меркантильная, Вероника. Я не знал, что ты такая. Мать для нас последнее отдала, в долги влезла, а ты сидишь и считаешь, как бы урвать кусок по жирнее?
— Я считаю риски! Это моя профессия! Стас, пойми, это кабала. Мы будем тридцать лет зависеть от её настроения. Сегодня она добрая, а завтра я не так посмотрела — и она укажет нам на дверь. И будет права!
— Мама никогда так не сделает! — Стас ударил кулаком по столу. Банка с рассолом подпрыгнула. — Ты просто ненавидишь мою семью. Тебе всегда всё не так. То мама громко смеется, то подарки не те дарит. Теперь вот квартира не угодила! Царица нашлась!
— Я предлагаю вариант, — я пыталась достучаться до его разума. — Давай оформим всё нотариально. Либо мама выделяет нам доли сейчас, пропорционально платежам, либо мы заключаем договор, что наши платежи фиксируются как долг, который гасится долей в квартире. Или пусть переоформляет ипотеку на нас как созаемщиков с выделением долей.
— Ты в своем уме? — Стас вскочил и начал метаться по крошечной кухне. — Ты хочешь, чтобы я пришел к матери и сказал: «Мам, подпиши бумажку, а то Вероника думает, что ты нас кинешь»? Да у неё давление скакнет! Она в больницу загремит от такой обиды! Я не позволю тебе унижать мою мать своим недоверием!
— Это не унижение, это взрослая жизнь! Где крутятся большие деньги, там должны быть документы, а не «честное пионерское».
— Знаешь что, — Стас остановился и посмотрел на меня с холодной злостью. — Я еду. Один. Если тебе твои принципы и бумажки дороже семьи — оставайся здесь. Плати чужому дяде, раз ты такая умная. А я буду жить в СВОЕМ доме и помогать матери.
— Стас, это ошибка.
— Ошибка — это то, что я женился на такой расчетливой эгоистке, — выплюнул он и вышел из кухни.
Следующие три дня прошли в аду. Стас демонстративно собирал вещи. Он не просто паковал чемоданы — он вырывал из нашей жизни куски. Забрал телевизор, купленный в кредит (который мы еще платили). Забрал кофемашину — мой подарок ему на день рождения. Сгреб даже постельное белье, заявив, что «там спать не на чем».
Мой телефон разрывался. Звонила Тамара Игоревна. Сначала она причитала и плакала.
— Вероничка, доченька, ну что же ты делаешь? — выла она в трубку так, что мне приходилось отодвигать телефон от уха. — Семью рушишь! Стасик места себе не находит! Ну какая тебе разница, на ком бумажка? Мы же одна семья! Родные люди! Неужели ты думаешь, я родного сына обману?
Когда слезы не помогли, в ход пошли угрозы.
— Ты, девка, не дури! — голос свекрови мгновенно сменился на базарный хабалистый тон. — Думаешь, ты одна такая красивая? Да у Стасика таких, как ты, очередь выстроится! С квартирой-то в новостройке! Останешься одна, куковать в тридцать лет с котами! Одумайся, пока я добрая! Приползешь ведь, проситься будешь, да поздно будет!
— Не приползу, Тамара Игоревна, — твердо ответила я, глядя на пустые полки в шкафу, где раньше лежали рубашки мужа. — И вам советую не обольщаться. Бесплатный сыр только в мышеловке. Жаль, что Стас этого не понимает.
— Тьфу на тебя! — рявкнула она. — Змея подколодная! Правильно Лариска говорила, гнать тебя надо было сразу!
Стас ушел пятого января. На прощание он даже не обернулся. Просто вынес последнюю коробку, буркнул «Ключи от этой хаты сама хозяину отдашь» и хлопнул дверью так, что посыпалась штукатурка.
Я осталась одна. В тишине, которая звенела в ушах. Было страшно. Было больно. Казалось, что я совершила чудовищную глупость, разрушила брак из-за своей паранойи. Может, правда надо было довериться? Все же живут...
Но потом я открыла банковское приложение, посмотрела на свой счет, представила, как каждый месяц отдаю пятьдесят тысяч «в никуда», лишая себя отпуска, нормальной еды, стоматолога, косметолога... И меня отпустило. Я выдохнула. Я была свободна.
Развод оформили быстро. Детей нет, имущество Стас и так всё вывез, делить, по сути, было нечего. На суде он сидел с каменным лицом, смотрел сквозь меня. Тамара Игоревна, пришедшая в качестве группы поддержки, громко шептала проклятия мне в спину.
Прошло пять лет.
Это были непростые годы. Я много работала. Брала подработки, вела бухгалтерию для нескольких ИП по ночам. Переехала в квартиру подешевле, экономила. Но я знала, ради чего это делаю. Через два года меня повысили до финансового директора. Еще через год я накопила на первый взнос.
И вот я стою в своей квартире. Она небольшая, евродвушка, но она МОЯ. Здесь каждый гвоздь, каждый метр принадлежит мне. Ипотека оформлена на меня, плачу я, и никто не может меня отсюда выгнать. Я сделала ремонт в скандинавском стиле — светлые стены, минимум мебели, много воздуха. Никаких громоздких «бабушкиных» стенок и ковров.
О Стасе я почти ничего не знала. Общие знакомые говорили, что он женился почти сразу после нашего развода. На какой-то тихой девушке из области. «Вот она, наверное, счастлива в той квартире», — иногда с легкой горечью думала я. Но горечь быстро проходила, стоило мне выйти на свой балкон с чашкой кофе и посмотреть на закат.
В один из дождливых осенних вечеров я зашла в торговый центр, чтобы купить новое пальто. После шопинга решила перекусить на фудкорте. Народу было мало, будний день.
Я стояла в очереди за кофе, когда услышала знакомый голос:
— Мне, пожалуйста, самый дешевый американо. Без сахара.
Я обернулась. Передо мной стояла Лариса, сестра Стаса. Она выглядела ужасно. Осунувшаяся, с темными кругами под глазами, в старом, заношенном пуховике, который явно знавал лучшие времена. Ей было всего тридцать пять, но выглядела она на все сорок пять.
— Лариса? — окликнула я её невольно.
Она вздрогнула, обернулась. Узнавание в её глазах сменилось каким-то странным выражением — смесью зависти и стыда.
— О, Вероника. Привет. Богатой будешь, не узнала сразу. Выглядишь... дорого.
— Привет. Ты тоже... изменилась, — я старалась быть вежливой. — Как дела? Как семья? Как Стас?
Лариса криво усмехнулась, забрала свой бумажный стаканчик.
— Хочешь послушать? Присаживайся. История поучительная, тебе понравится. Ты же любишь быть правой.
Мы сели за угловой столик. Лариса жадно отхлебнула горячий кофе, словно это была единственная радость в её жизни.
— Стас твой... то есть мой брат... дурак он, Вероника. Клинический.
— Что случилось? Они развелись со второй женой?
— Развелись, — кивнула Лариса. — Её Оля звали. Тихая такая, безответная. Не то что ты, зубы не показывала. В рот маме заглядывала. Работала на двух работах, всё в эту проклятую квартиру вкладывала. Мать же им сказала: «Гасите досрочно, детки, проценты банку платить жалко». Вот они и гасили. Жили на макаронах, Олька в одном пальто три зимы ходила. За четыре года закрыли ипотеку. Представляешь? Вкалывали как проклятые.
— И? — у меня внутри всё сжалось. Я знала ответ, но боялась его услышать.
— И всё, — Лариса развела руками. — Как только обременение с квартиры сняли, мама пришла и сказала: «Спасибо, детки. А теперь — на выход».
— В смысле? — я опешила. — Совсем выгнала?
— Ну, она это красиво подала. Мол, у неё сердце больное, ей климат в центре не подходит, шум, пыль. Она хочет эту квартиру продать, купить домик у моря в Краснодарском крае, и однушку себе здесь, чтобы сдавать и была прибавка к пенсии. А Стасу с Олей сказала: «Вы молодые, у вас теперь опыт есть, кредитная история чистая, берите свою ипотеку с нуля. Я вам помогла — пожили бесплатно пять лет, пора и честь знать».
— Господи... — выдохнула я. — А Стас?
— А что Стас? Он пытался вякнуть. Но мать — ты же её знаешь. Схватилась за сердце, вызвала скорую, устроила спектакль «Неблагодарные дети вгоняют мать в гроб». Оля, конечно, в истерику. Она же свои деньги вкладывала, родительские. Пыталась судиться. Но какие суды? Квартира мамина, платежи все шли через мамин счет — Стас ей наличку отдавал или переводил «Подарок маме». Никаких доказательств, что это были платежи по ипотеке. Юристы их послали.
— И чем закончилось?
— Оля ушла. Прокляла их всех и уехала к родителям в деревню. Без копейки денег, с расшатанной психикой. А квартиру мама продала.
— И купила домик у моря?
Лариса горько рассмеялась.
— Ага, щас. Вложилась в какую-то финансовую пирамиду. Подруга ей посоветовала, мол, 200% годовых. Хотела из одной квартиры три сделать. Прогорело всё через месяц. Нет ни квартиры, ни денег, ни домика.
Я смотрела на Ларису и не могла поверить, что это происходит на самом деле. Это звучало как дешевый сериал, но по её глазам я видела — это правда. Жизнь иногда пишет сценарии похлеще любого драматурга.
— А Стас где?
— Стас живет со мной, — Лариса тяжело вздохнула. — В моей двушке. С моим мужем и двумя детьми. Спит на кухне на раскладушке. Пьет. Мать винит во всем Олю — мол, сглазила деньги. А Стас... Стас сидит и ноет. Вчера вот напился и о тебе вспоминал. Говорил: «Вероника умная была, она сразу всё поняла, а я её не послушал».
Лариса посмотрела мне прямо в глаза.
— Знаешь, я тебя тогда ненавидела. Думала — вот стерва, брату счастье ломает. А сейчас смотрю на тебя... Ты не стерва, Ника. Ты просто единственная, у кого в той ситуации были мозги, а не вата. Ты спаслась. А мы все утонули.
Она допила кофе, смяла стаканчик и встала.
— Ладно, пойду я. Стасу надо пива купить, а то он буйный, когда трезвеет. Рада была видеть. Живи счастливо, Вероника. За нас за всех живи.
Я смотрела ей вслед, пока её ссутуленная фигура не растворилась в толпе покупателей.
Я вышла из торгового центра на улицу. Дождь закончился. Воздух был холодным, пронзительным, пахло мокрым асфальтом и опавшей листвой. Я вдохнула полной грудью.
Где-то там, в параллельной вселенной, я могла бы быть на месте Оли. Разбитая, преданная, без крыши над головой, проклинающая тот день, когда согласилась на «подарок». Но я стояла здесь. В красивом пальто, с ключами от СОБСТВЕННОЙ квартиры в кармане. Одинокая? Возможно. Но свободная.
Я достала телефон и заблокировала номер Стаса, который всё еще болтался где-то в черном списке, просто на всякий случай. Прошлое должно оставаться в прошлом. А у меня впереди был вечер в моем доме, где никто, никогда и ни при каких обстоятельствах не посмеет указать мне на дверь.
И это, черт возьми, стоило того, чтобы тогда, пять лет назад, показаться всем «меркантильной стервой».