Вечер накрыл город, словно лоскутным одеялом, принеся раннюю темень. Стало промозгло и сыро. В квартире «дома с башенками» царила атмосфера подпольного штаба перед революцией.
Костя и Нина забаррикадировались в гостиной. Изольду Павловну отправили «готовить костюм к премьере» (на самом деле — просто разбирать шкаф, чтобы развивать моторику).
- Так, - Нина сдула пыль с тяжелого металлического ящика, который они выудили с антресолей. - Это что за зверь? Средневековый аппарат для пыток?
- Это кинопроектор «Луч-2», — с уважением сказал Костя, протирая линзу своей футболкой. - 8-миллиметровая пленка. Твоя мама говорила, что архив семьи здесь.
- Ага, архив… - фыркнула Нина. – Скорей, хроники домашнего насилия. Знаешь, почему я ненавижу семейные праздники? Прям терпеть их не могу. Потому что отчим-генерал любил, чтобы всё было по уставу. Так он это называл. «Нина, спину прямо!», «Виталий, локти со стола!», «Изольда, пой, гости ждут!». Мы были не семьей. Мы были труппой крепостного театра. Шутами при дворе.
Она достала сигарету, но вспомнила, что в гостиной теперь нельзя (дым пугал кошку, а окна для проветривания открывать стало не так-то легко). Поэтому она просто нервно покрутила её в пальцах и втянула ноздрями запретный аромат.
- Нужно найти кадры, где вы счастливы, - сказал Костя, заправляя ленту. Старая пленка пахла уксусом и временем, превратившимся в прах. - Судьи и врачи из комиссии — тоже люди. Если Изольда Павловна вспомнит хорошие моменты, её лицо изменится. Эмоциональная память живет дольше фактологической. Я читал про это где-то.
- Удачи, Спилберг. Счастливых моментов у нас, считай, и не было.
Костя выключил верхний свет. Единственным источником освещения стал луч проектора, бьющий в белую простыню, которую они кнопками прикололи к стене. Заодно закрыли то самое пятно копоти.
Застрекотал моторчик. На простыне заплясали пылинки и царапины.
Появилось дрожащее, зернистое изображение.
Лето. Дача. Старый деревянный дом, которого уже нет (продан за долги). Да и не дом, а так, скорей, сруб.
В кадре — молодая, ослепительно красивая Изольда в сарафане в горошек. Она смеется, отмахиваясь от камеры. Оператор (видимо, генерал) говорит что-то беззвучное, камеру трясет.
Потом смена кадра.
На траве сидит маленькая девочка с огромным белым бантом, закрывающим полголовы. Она надула губы и недовольно ковыряет песок лопаткой.
- Это я, - хрипло сказала Нина из темноты. - Мне тут пять лет. Видишь лицо? Я уже тогда понимала, что жизнь - тлен.
Костя смотрел на экран. Камера отъехала. В кадр вошел мальчик лет десяти — худой, серьезный. Это Виталик. В шортах, подтянутых до подмышек. Он не играл. Он стоял по стойке смирно, держа в руках игрушечный автомат.
Но Костю зацепило не это.
Он смотрел на Изольду.
В кадре молодая мама подошла к надутой девочке. Она не стала её ругать или заставлять улыбаться. Она села рядом, прямо на песок, испачкав свой модный сарафан. Что-то сказала, рассмеялась, сняла с дочери дурацкий огромный бант и смешливо растрепала ей волосы.
Девочка на экране заулыбалась. Она обняла мать за шею, прижимаясь к ней своим щуплым тельцем. Изольда поцеловала её в макушку и посмотрела в объектив.
Взгляд у неё был не «генеральши». Он был усталый, с примесью нежности и вины.
А потом кадр дернулся, и Изольда резко загородила собой детей, выставив руку вперед, словно защищая их от оператора. Пленка оборвалась. Белый шум.
Костя выключил проектор.
- Ты видела? – бросил он вопрос куда-то в тишину.
- Что? Как она на меня этот дурацкий бант нацепила? - огрызнулась Нина, но голос её звучал неуверенно.
- Нет. Как она сняла его. И как она закрыла вас собой в конце. Как торопливо выключили камеру.
Костя включил настольную лампу.
Он подошел к стопке бумаг, которые они разбирали под видом «мемуаров». Там, среди афиш и программок, лежал толстый ежедневник в кожзаменителе. Костя нашел его вчера, когда Изольда заставляла его писать «инструкцию по эксплуатации».
- Нина, ты сказала, что она была холодной и стервозной. Что тебе няньки ближе были.
- Да, так и было. Она гастролировала по полгода! А когда приезжала, отсыпалась и орала, что мы шумим. Мешаем ей отдыхать и восстанавливаться.
Костя протянул ей ежедневник.
- Это её дневник. 1985 год. Тот самый год с видео. Почитай. Закладка на 15 июля.
Нина неохотно взяла потрепанную книжицу. Страницы пожелтели, чернила выцвели. Почерк матери - летящий, острый - она узнала сразу.
«15 июля. Петр снова был не в духе. Сказал, что Нина растет расхлябанной, как мой бывший муж. Запретил ей выходить из комнаты, пока не выучит стих. Я просидела под её дверью два часа, слушала, как она плачет. Хотела войти, но Петя сказал, что если я войду - он отправит её в интернат на пятидневку, „для дисциплины“. Я испугалась. Господи, какая я трусиха. Я уехала на гастроли не ради денег. Я уехала, чтобы Петя отстал от детей. Когда меня нет, он спокоен. Я действую на него как красная тряпка на быка. Одним только появлением провоцирую вспышку гнева. Простите меня, мои крошки. Я плохой щит».
Нина замерла. Еще раз пробежала глазами по абзацу. Потом еще раз.
- Это неправда… - прошептала она. – Он любил нас. Да, был строг. Но любил. Это мать вечно истерила... Плешь проедала.
- Листай дальше, - безжалостно сказал Костя. - Октябрь того же года.
Нина перевернула страницу.
«...Виталик украл у Пети папиросы. Петя хотел его выпороть ремнем. Он уже достал пряжку, глаза у него были белые, страшные. Я знала, что Виталик не выдержит, он слабый, он сразу начнет заикаться. Я встала между ними. Сказала, что это я взяла. Что я курю, лишь бы заглушить тоску в этом доме.
Петя ненавидит курящих женщин. Он забыл про ребенка. Потащил меня в спальню. Я кричала Виталику: „Уйди в свою комнату! Не смей выходить!“. Он убежал. Он думал, я кричу на него со злости.
А потом Петя учил меня „дисциплине“. Ремень свистел...
На следующий день я не могла встать. Виталик скребся в дверь, просился ко мне, а я через силу сказала: „Уходи, видеть тебя не хочу“. Чтобы он не зашел и не увидел мое лицо в синяках. Чтобы он продолжал уважать отчима.
Виталик обиделся. Он не разговаривал со мной месяц. Но зато его спина осталась чистой.
Господи, дай мне сил быть плохой матерью в их глазах, лишь бы они были целы».
Нина закрыла дневник. Сделала это медленно, словно боялась, что старая кожаная обложка обожжет пальцы.
В темной комнате, освещенной лишь лампой и полоской света от работающего проектора, повисла тишина. Слышно было только гудение вентилятора в «Луче» и прерывистое дыхание Нины.
- Она... - голос Нины сорвался. - Она соврала. Сказала, что это её папиросы.
Костя молчал. Он знал, что сейчас рушится фундамент, на котором Нина стояла сорок лет. Вся её обида на «холодную мать-эгоистку» оказалась замком из песка. Конструкцией, которая рассыпалась на глазах.
- Мы всю жизнь считали её предательницей, - прошептала Нина, глядя в пустоту. - Виталик боготворил отчима. Он стал юристом, чтобы быть таким же «честным и принципиальным», как генерал. А человек, которого мы стали называть папой, был просто... домашним садистом. А мама - грушей для битья.
Она с силой швырнула дневник на стол. Книжка глухо ударилась о столешницу.
- Почему она молчала, Костя?! - выкрикнула Нина, и слезы брызнули из её глаз. - Почему она не развелась? Почему не сказала нам?!
- Потому что тогда вы были генеральскими детьми, - тихо ответил Костя, пытаясь оправдать поступок Изольды. - Вы жили в элитном доме, ездили на море, ели икру. А если бы она ушла... Разведенная певица с двумя детьми в СССР? Общежитие, сплетни, нищета. Она купила ваше благополучие своей собственной шкурой. И своим молчанием. Она сохранила вам отчима-героя, но уничтожила себя.
Нина закрыла лицо руками. Плечи её тряслись под дорогой леопардовой блузкой.
- Я называла её «кукушкой»... Я думала, она сдает нас нянькам, чтобы шататься по приемам и балам. А она… синяки прятала...
В этот момент дверь гостиной приоткрылась.
На пороге появилась Изольда Павловна. Она уже переоделась в ночную рубашку и свой старый халат. Увидев в темноте заплаканную Нину и белую простыню на стене, пожилая женщина замерла.
- Вы чего здесь в темноте сидите? - подозрительно спросила она. - Спиритизмом занимаетесь? Пиковую даму вызываете? Или духов каких?
Нина подняла голову. Тушь растеклась, нос распух. Она смотрела на мать так, словно видела её впервые.
Перед ней стояла не выжившая из ума старуха. Нина видела молодую женщину, которая стоит перед взбешенным генералом, закрывая собой дрожащего мальчика.
Нина соскочила с дивана. В два прыжка оказалась рядом с матерью и рухнула перед ней на колени, обхватив её худые ноги.
- Мама... - выдохнула она, уткнувшись лицом в подол халата, пахнущего лавандой. - Мамочка...
Изольда растерялась. Она замерла, подняв руки, и не зная, что делать с этой чужой, взрослой женщиной. Женщиной, которая сейчас плакала навзрыд.
- Девушка... Ну что вы, право слово... - забормотала она, растерянно гладя Нину по крашеной голове. - Вас снова мужчина обидел? Или деньги украли? Не плачьте. Все мужики - козлы, кроме Кости, конечно. И кроме Вити моего.
Нина заплакала громче, в голос, выпуская наружу боль, копившуюся десятилетиями.
Изольда вздохнула, посмотрела на Костю с укором - мол, что ж ты довел гостью, - и осторожно прижала голову Нины к своему впалому животу.
-Ну-ну... Всё пройдет. Не стоит так убиваться. Что бы там у вас ни произошло, - растеряно лепетала Изольда. - У меня есть профитроли. Хотите профитроли?
Костя отвернулся к окну, чувствуя, как щиплет в глазах. Он знал, что сейчас происходит магия почище любых лекарств от деменции.
- Нина, она помнит тебя, - тихо заметил он. – Но зато ее сердце все помнит.
Нина подняла на него заплаканное лицо.
- Мне плевать, что она не помнит, - сказала она, размазывая слезы кулаком. В её глазах вдруг зажегся тот самый злой, опасный огонь. - Зато теперь я знаю. Знаю, что сделаю.
Она встала с колен. Подошла к столу, схватила дневник и прижала его к груди, как оружие.
- Завтра, - жестко произнесла она, глядя на Костю. - Завтра мы не будем анонимно звонить в коллегию адвокатов. Я поеду к Виталику. Поговорю лично. Глаза в глаза.
- Зачем? – насторожился Костя.
- Я покажу ему это, - указала Нина пальцем на дневник. - Заставлю его прочитать вслух, как мама спасала его задницу от ремня. Я разрушу его идеальный мир с «папой-героем». И посмотрим, захочет ли он после этого сдавать мать в дурдом. Хочу своими глазами увидеть, как идеальное детство Виталика рушится.
- Это опасно, Нина. Он может уничтожить дневник. Сказать, что это бред сумасшедшей.
- Ну пусть попробует, - Нина хищно улыбнулась, и Костя понял, что «злой полицейский» вернулся в игру. Однако теперь он играет за их команду. – Я сделаю ксерокопии. Заверю у нотариуса. Виталя думает, что он крутой юрист, да? А я дочь своей матери. Я устрою ему такую сцену, что он будет рыдать кровавыми слезами.
Она повернулась к Изольде, которая с недоумением наблюдала за «странной женщиной».
- Идемте спать, - мягко сказала Нина, беря мать под руку. - Идемте... Изольда Павловна. Я почитаю вам на ночь. Хотите Чехова?
- Чехова? - Изольда просияла. - Пожалуй, хочу. «Даму с собачкой»?
- Именно. А потом я заварю чай. В генеральской чашке. Потому что ты её заслужила, мам. Ты её, черт возьми, заслужила больше всех.
Костя смотрел, как они уходят в спальню. Высокая, крупная Нина и хрупкая Изольда. Две тени в коридоре, которые наконец-то совпали.
На столе стоял остывающий проектор, моторчик уже не гудел. На стене белела простыня.
Правда оказалась горькой, как хина. Но именно эта горечь была нужна, чтобы вылечить эту многострадальную семью.
Оставалась одна проблема: Виталий.
У него был ломбардный чек. И он, в отличие от Нины, скорее уничтожил бы этот дневник вместе с памятью о матери, но не признал бы, что его жизнь была построена на лжи.
Костя понимал: завтра Нина нанесет решительный удар. Но каков будет ответный ход? Виталий, загнанный в угол правдой об уважаемом отчиме, мог стать не просто опасным. Он мог стать смертельным врагом.