В офис юридической фирмы «Партнеры и Право», занимавшей два этажа в стеклянном бизнес-центре класса «А», Нина вошла как каравелла в гавань — на всех парусах и с желанием открыть огонь из бортовых орудий.
Она не стала менять имидж. На ней была та самая леопардовая шуба (единственное, что уцелело из «богатой жизни»), под ней — черное платье, а в руке — копия дневника Изольды, скрепленная степлером. Оригинал Костя спрятал в тайнике под ванной, предварительно сделав сканы всех страниц в ближайшем копицентре.
Секретарша в приемной, молодая девушка с губами уточкой, попыталась встать на пути урагана.
- У вас назначено? Виталий Викторович занят, у него селектор...
- У меня не назначено, у меня родственная связь первой степени! - рявкнула Нина, отодвигая девушку бедром. - И селектор вашего шефа подождет.
Она рванула дверь кабинета.
Виталий действительно был занят. Он сидел за огромным столом, размером со взлетную полосу аэродрома, и говорил по громкой связи. Увидев сестру, он нахмурился, нажал кнопку «отбой» и снял очки.
- Нина, - голос его был сухим, как песок в пустыне. - Если ты пришла просить денег на отель, то бухгалтерия у нас на втором этаже. Я распоряжусь, выпишут тебе подъемные. Один раз. И по большому блату.
- Нет, Виталичка. Я не просить пришла, - Нина прошла через кабинет, швырнула папку с ксерокопиями ему на стол и упала в кожаное кресло для посетителей, закинув ногу на ногу. - Я пришла читать. Вслух.
- Я не в настроении слушать твои бредни. Уходи. Или я вызову охрану.
- Вызывай, - усмехнулась Нина. - Пусть тоже послушают. Им будет интересно узнать, как наш папа-герой, «кристально честный» генерал Романовский, избивал жену за то, что ТЫ спер папиросы.
Виталий замер. Его рука, только что тянувшаяся к кнопке селектора, в нерешительности зависла.
- Что…. Что ты сказала?
- Страница 14, - Нина кивком показала на папку с копиями материнского дневника. – Читай. Или мне прочесть? У меня дикция хорошая, мамина.
Виталий медленно взял папку. Он открыл ее с таким видом, словно трогал грязное белье. Пробежал глазами по первым строчкам. Узнал почерк матери. Скривился.
- Это фальшивка. Твой «писатель», небось, за ночь настрочил?
- Это дневник, который мама начала вести еще в 1984, - жестко сказала Нина. – Бумага желтая, чернила выцвели. Экспертиза подтвердит дату. Читай, Виталя. Вспомни, как ты прятался под кроватью, а мама орала, чтобы ты не выходил. Ты думал, это она на тебе срывается? Ан, нет. Она собой закрывала дверь в спальню, где отец ее лупил твоим же ремнем. А может и своим, генеральским, с бляхой.
Виталий все больше погружался в чтение. Нина видела, как под его кожей ходят желваки. Как бледнеют уши. Как дрогнул уголок глаза.
Воспоминание, похороненное под тоннами лжи и самовнушения, пробивалось наружу, как цветок сквозь толщу асфальта.
Он помнил тот день. Помнил тот липкий страх, сползающий вдоль позвоночника. Помнил, как отчим вышел из спальни, застегивая китель, и сказал: «Мать наказана за курение. А ты, сын, учись: порядок в доме - это закон».
И Виталий запомнил. Но всю жизнь он убеждал себя, что мама действительно была виновата. Вела себя неправильно. Что она «распустилась».
- Хватит, - он захлопнул папку, останавливая самого себя. Дыхание его стало тяжелым. - К чему этот театр, Нина?
- К тому, что ты хочешь сдать в психушку женщину, которая спасла твою психику и твою задницу, - тихо сказала Нина. - Ты всю жизнь молился на отца, а маму считал истеричкой. А на самом деле монстром был он. А ты - его копия. Ты сейчас делаешь с ней то же самое. Истязаешь. Только не ремнем, а судами. У каждого свои инструменты, да?
Виталий встал. Он подошел к окну, заложив руки за спину. Жест генерала. Точь-в-точь.
- Ты ничего не понимаешь, - глухо сказал он, глядя на город с высоты двадцатого этажа. - Она больна, Нина. Дневник... Даже если это правда. Это прошлое. А в настоящем она чуть не сожгла квартиру. Ее надо изолировать. Для ее же безопасности.
- Блин, да она просто забыла утюг выключить! Так бывает, Виталь, - вскочила Нина. - Мы за ней присмотрим. Я и Костя.
Виталий резко обернулся. Его лицо исказилось гневом. Вся боль и стыд, которые всколыхнулись со дна дневниковыми записями, трансформировались в ярость. Признать правду - значит признать, что он сорок лет любил палача и ненавидел жертву. Его эго не могло этого вынести. Психика защищалась нападением.
- Костя... - выплюнул он. - Снова этот Костя. Ты не понимаешь, дура? Этот дневник, эти разговоры про «бедную маму» - это всё его влияние! Он манипулирует тобой! Настраивает нас друг против друга. И все для того, чтобы завладеть квартирой!
- Ты параноик, Виталя!
- Я реалист! – заорал он, ударив кулаком по столу. - Думаешь, ты маме помогаешь? Ты помогаешь уголовнику! И я положу этому конец.
Он нажал кнопку селектора.
- Ольга, вызовите курьера. Срочная отправка. И наберите судебную канцелярию. Узнайте, назначена ли дата по делу Романовской. Да, ускоренное производство. Я лично буду ходатайствовать.
Он повернулся к сестре.
- Пошла вон. Ты сделала свой выбор. Денег не получишь. Ни копейки. Я перекрою тебе кислород. Посмотрим, сколько ты с «ветеринаром» продержишься в этой квартире. На макаронах. Когда тебе не на что будет даже сигарет купить.
Нина схватила сумочку.
- Ты трус, Виталик. Папа бы тобой гордился. Он тоже воевал с бабами.
И Нина стремглав выскочила из кабинета.
*****
Дома ее ждали с нетерпением.
- Ну? – Костя встретил её в прихожей.
- Он сломался. Но не там, где надо, - Нина бросила шубу на чемодан, который до сих пор стоял неразобранным в коридоре. – Дневник он прочитал. Всё вспомнил, хоть и отрицал. Но я по глазам поняла, что помнит. Однако вместо того, чтобы покаяться, он взбесился. Сказал, что ты нами манипулируешь. И пригрозил, что ускорит процесс.
Костя потер виски. Голова начинала нещадно раскалываться. Произошло то, чего он больше всего и боялся. Правда - лекарство сильное, может вызвать анафилактический шок. У Виталия случился шок от проснувшейся совести. И этот шок перерос в агрессию.
- Значит, все случилось с точностью до наоборот, - констатировал Костя. – Ждем заявления в полицию?
- Вряд ли он на это решится. Я пригрозила, что подниму шум в прессе. Пока он не знает, блефую я или нет, но вряд ли захочет это выяснять на практике. Он пойдет юридическим путем. Гражданским.
Удар прилетел на следующий день.
В полдень в дверь позвонили. На этот раз это был действительно курьер — усталый парень с увесистым рюкзаком.
- Романовская Изольда Павловна здесь проживает? Ей заказное письмо, с уведомлением. Расписаться надобно.
Костя расписался (подделав закорючку Изольды, благо тренировался на «договоре биографа»). К счастью, курьер оказался не принципиальным, и не стал придираться о вручении письма лично в руки.
Костя вскрыл конверт.
Внутри лежала повестка. И копия искового заявления.
Суд был назначен не через неделю.
«О предварительном слушании... Назначить на 20 октября».
Это было через три дня.
И приписка жирным шрифтом: «Явка лица, в отношении которого ставится вопрос о признании недееспособным, обязательна. В случае уклонения будет применен принудительный привод с сотрудниками ФССП».
- Три дня, - Костя в бессилии опустил листок. – Виталий задействовал все свои связи. Ускорил процесс максимально.
Изольда Павловна вышла из спальни, красивая, причесанная Ниной.
- Я слышала звонок. Кто приходил? Поклонники?
- Нет, мама, - Нина взяла у Кости бумагу, прочитала и побледнела. - Это приглашение на... на бенефис.
- В театр? - глаза Изольды загорелись. Казалось, она в один миг вновь перенеслась во времена приемов и званных ужинов.
Но реальность жестко приземлила ее.
- В суд, - не выбирая слов сказал Костя. Врать сейчас было нельзя. - Изольда Пална, у нас три дня. На суде вы должны будете выйти к трибуне и ответить на вопросы судьи. И вопросы Виталия. И психиатра, которого пригласит суд. Еще неизвестно, чьи вопросы будут каверзнее… Если вы собьетесь, если забудете имя, если скажете про 2028 год... Вас заберут прямо из зала.
Изольда села на стул. Огонек в глазах моментально погас. Она всё поняла.
- Я не смогу. Костя, я боюсь толпы. Боюсь его... Я так не переживала, когда на сцене стояла перед сотней зрителей. А сына собственного боюсь…
- Мам, ты не одна, - Нина подошла к ней, положила руки на плечи, пытаясь унять дрожь. – Мы будем там. Я свидетель, Костя... ну, Костя будет зрителем.
- Но если он спросит... про генерала? Или про газ? Я запутаюсь! Не отличу прошлое от настоящего, — паника начинала захлестывать её.
- Значит, мы сделаем шпаргалки, - Костя начал расхаживать по комнате. Мозг лихорадочно искал выход. Стикеры? Нельзя обклеить трибуну суда. Суфлер? Нет.
Наушники?
Костя остановился.
- Нина, у тебя остались твои эти... «AirPods»? Беспроводные?
- Ну да. Валяются где-то в сумке. Один работает, второй я утопила в кофе еще полгода назад.
- Одного будет достаточно. Изольда Павловна, у вас какая прическа будет? Пышная? Уши закрывает?
Изольда потрогала свои локоны, уложенные Ниной.
- Ну... закрывает. А что?
- Поиграем в шпионом, - заговорщицки сказал Костя, и в его глазах появился азарт. – Операция с кодовым названием «Суфлер». На суде у вас в ухе будет наушник. Я буду сидеть в зале. Если вы забудете дату или факт - я вам подскажу. Тихо, шепотом. Вам нужно будет только повторять.
- А если кто-то заметит? – испугалась Изольда.
- Нина уложит волосы так, что там можно будет спрятать не только наушник, но и целого голубя, - пытался пошутить Костя. - Волосы лаком задубим. Вы справитесь, вы ж актриса. Нужно просто слушать мой голос. Вы же привыкли слушать голоса? Ну, то есть... музыку?
- Голос в голове… - Изольда нервно хихикнула. - Впервые голоса в голове мне помогут, а не погубят.
- Но это техническая часть, - продолжил Костя. - А нам нужна еще эмоциональная. Судья - женщина. Я пробил фамилию. Ткачева Елена Петровна. Строгая, но, говорят, справедливая. Нам нужно, чтобы она увидела в вас не больную старуху, а личность. Да, с небольшими проблемами, но кто в таком возрасте может похвастаться богатырским здоровьем?
Женщинам нечего было возразить.
- Платье, - вдруг спохватилась Нина. – Нам нужно идеальное платье. Или костюм. Что-то поприличней. То синее, бархатное - слишком мрачное. Нужно что-то светленькое. Благородное. У тебя в шкафу есть костюм «Шанель»? Бежевый?
- Тот, в котором я получала звание? - Изольда нахмурилась. - Он мне мал. Я поправилась в талии.
В одно мгновение, в женщине, чья слава давно ушла в небытие, снова проснулась звезда.
- Перекроим. За ночь все перелицуем, - заверила Нина. – Я же умею шить. Жизнь научила переделывать старьё.
В квартире закипела бурная деятельность. Готовились не к суду. Готовились к главной премьере жизни! Костя настраивал телефонную связь (надо было держать звонок активным, но выключить экран и звук), Нина порола швы на старом твидовом пиджаке. Изольда ходила с наушником, привыкая к тому, что в её голове звучит Костя.
- Проверка связи. Какой год? - шептал Костя с кухни.
- Двадцать четвертый! - бодро отвечала Изольда из гостиной.
- Браво. Только не орите так, судью оглушите. Говорите естественно. Не привлекайте лишнего внимания. Не переигрывайте.
Они готовились. Но никто не знал, что Виталий тоже не сидел сложа руки. У него был свой туз в рукаве. Свидетель, которого никто не ждал.
Галина Ивановна, соседка снизу.
Препоны, на которые никто не рассчитывал.
Виталий посетил её накануне и имел с ней долгую беседу, подкрепленную коробкой конфет и обещанием сделать звукоизоляцию пола за свой счет, как только квартира перейдет к нему. Галина Ивановна, ненавидевшая топот по ночам и «чертову певицу», с радостью согласилась рассказать суду всё: и про ночные вопли, и про потоп, и про «бомжа-любовника».
- Она сумасшедшая, опасная для общества, - диктовал Виталий соседке, записывая её показания. - Именно так и скажете.
- Скажу, Виталик, скажу, родненький. Сил уже нет терпеть. Пусть забирают в санаторий, ей там лучше будет.
День «Б» приближался. Битва за одну душу и три комнаты в центре вступала в решающую фазу.