Граница Псковской и Новгородской областей. Февраль, метель. Видимость метров двадцать, дальше — белая стена. Марина ведёт фуру медленно, по GPS, потому что разметку не видно, знаков не видно, только снег летит в лобовое стекло, дворники скребут.
Телефон звонит. Брат.
— Алло.
— Марин, ты где?
— На трассе. Между Псковом и Новгородом.
— Метель сильная?
— Очень.
— Останавливайся. Переждёшь.
— Некуда остановиться. Дотяну до Новгорода, там и встану.
— Осторожно.
— Угу.
Бросает трубку. Игорь всегда так — коротко, по делу. Не лезет с вопросами, не жалеет, не учит жить. За это она его и ценит.
Впереди на обочине — тёмное пятно. Машина. «Жигули» старые, занесённые снегом. Стоит, не едет. Аварийка не горит.
Марина проезжает мимо. Потом притормаживает. Думает секунд десять. Включает задний ход. Подъезжает. Останавливается.
Вылезает в метель. Ветер такой, что сбивает с ног. Идёт к «Жигулям», стучит в окно. Внутри сидит мужчина. Один. Голова на руле. Не шевелится.
Марина дёргает дверь — заперта. Стучит сильнее. Мужчина поднимает голову, смотрит на неё. Лицо серое, губы синие. Открывает дверь.
Из машины валит холод. Печка не работает. Внутри как в морозилке.
— Живой?
Мужчина кивает. Говорит с трудом, зубы стучат:
— Д-да. Замёрз т-только.
— Сколько тут сидишь?
— Часа два. М-может, больше. Машина заглохла. Не з-заводится.
Марина смотрит на него. Мужик лет сорока пяти, в лёгкой куртке. Дурак, одним словом.
— Пойдём.
Помогает вылезти. Тот еле стоит на ногах, трясётся весь. Ведёт к фуре, усаживает в кабину. Включает печку на максимум.
— Сиди. Грейся.
Лезет обратно в метель, к «Жигулям». Забирает из машины сумку, документы, телефон. Закрывает дверь. Возвращается.
В кабине мужик сидит, прижав руки к дефлектору печки. Дрожит мелко, как больной пёс.
— Чай есть?
— В термосе. Вон там, — Марина кивает на рюкзак.
Он достаёт термос, наливает дрожащими руками. Проливает половину. Пьёт жадно, обжигается, но пьёт.
Марина заводит мотор. Едет дальше.
Минут пятнадцать мужик молчит. Потом:
— Спасибо. Вы меня спасли.
— Рано ещё.
— Нет, правда. Я уже думал — всё. Замёрзну тут.
— Думал правильно. Ещё час — и замёрз бы.
Он кивает. Пьёт чай. Трясётся меньше уже.
— Меня Серёжа зовут.
— Марина.
— Вы дальнобойщик?
— Угу.
— Одна?
— Одна.
Серёжа молчит. Потом:
— Я из Пскова. Еду в Питер. К сыну. Последний раз.
Марина смотрит на него боковым зрением. Серёжа допивает чай, ставит кружку.
— У меня рак. Четвёртая стадия. Три месяца назад сказали. Полгода осталось, может, меньше.
Марина молчит. Едет.
— Химию делал. Не помогло. Врачи говорят — всё, больше ничего не сделаем. Езжай домой, проводи время с семьёй.
Серёжа смотрит в окно. За стеклом — белая стена, ничего не видно.
— Жена умерла пять лет назад. Тоже рак. Сын живёт в Питере, женат, дочка у него. Моя внучка. Три годика. Я её два раза всего видел. Он редко приезжает. Работа, дела.
Голос Серёжи ровный, спокойный. Без жалости к себе.
— Я ему месяц назад позвонил. Сказал, что болею. Что умираю. Что хочу повидаться. Он говорит — приезжай, пап. Я говорю — приеду. Вот еду.
Пауза.
— А сегодня утром думал — а зачем? Зачем ему нужен умирающий отец? Он свою жизнь живёт. Работает. Семью растит. Я ему только мешать буду. Приеду — он меня пожалеет, обнимет, скажет правильные слова. А потом что? Буду сидеть у него дома, ждать смерти? Он на работу, жена на работу, внучка в садик, а я один в квартире? Лучше бы дома сидел.
Марина переключает передачу. Снег бьёт в стекло плотнее.
— Но я всё равно поехал. Потому что думал — может, он правда хочет меня видеть. Может, не из жалости пригласил, а правда хочет. Я же отец. Последний раз повидаемся.
Серёжа замолчал. Марина спросила:
— Сын знает, что ты едешь?
— Да. Вчера звонил, сказал — завтра буду.
— А сегодня позвонил?
Серёжа мнётся.
— Нет. Телефон разрядился. А зарядки в машине нет, прикуриватель сломан.
Марина кивает. Молчит.
— Я в дороге думал, — продолжает Серёжа. — Может, это знак? Что машина заглохла? Что застрял в метели? Может, это судьба говорит — не надо, не езжай. Умри дома, один, не мешай сыну жить.
Марина смотрит на дорогу. Метель чуть слабеет, видимость улучшается.
— Или это знак, что надо ехать. Раз выжил.
Серёжа усмехается.
— Или так. Не знаю. Я вообще не верю в знаки. Верил раньше. Когда жена заболела, думал — Бог накажет болезнь, выздоровеет. Не наказал. Умерла. Перестал верить.
Пауза. Серёжа достаёт телефон, смотрит на чёрный экран.
— Боюсь приезжать. Боюсь, что он меня из жалости принимает. Что на самом деле не рад. Что думает — вот приперся, теперь умирать у меня дома будет.
— Спросишь у него.
— Как?
— Прямо. Ты рад, что я приехал, или терпишь?
Серёжа качает головой.
— Не спрошу. Он скажет — конечно рад, пап. А на самом деле? Не узнаю.
Марина молчит. Едет. Думает: люди боятся правды. Легче додумать, чем спросить. Легче убежать, чем остаться и услышать ответ.
— А ты бы хотел, чтобы он приехал? — вдруг спрашивает Серёжа. — Если бы у тебя был отец, который умирает. Ты бы хотела его видеть?
Марина молчит долго. Потом:
— Не знаю. Может, да. Может, нет. Смотря какой отец.
— Я плохой был. Работал много. Времени мало было. Когда жена болела, он подростком был. Я на работе пропадал, он с ней один оставался. Тяжело ему было. Я не помогал. Не умел.
— Он злится на тебя?
— Не знаю. Не говорит. Вежливый. Звонит раз в месяц, спрашивает как дела. Но холодный. Я чувствую.
Марина кивает.
— Может, злится. Может, просто устал злиться. Бывает и так.
Серёжа смотрит на неё.
— У тебя есть дети?
Марина сжимает руль.
— Был. Нет больше.
Серёжа кивает. Не спрашивает подробностей.
— Тогда ты понимаешь. Что страшнее всего — умереть и знать, что твой ребёнок тебя не простил. Не простил за то, что ты плохой отец был. Что мало любви дал.
Марина молчит. Потому что понимает. Только наоборот. Не простить себе, что плохая мать была. Что не уберегла.
Едут до Новгорода два часа. Метель стихает к вечеру. Марина останавливается у вокзала.
— Тут электричка до Питера есть.
Серёжа кивает. Собирает свои вещи. Сидит, не выходит.
— Боюсь, — тихо говорит.
— Чего?
— Что зря еду. Что не нужен я ему.
Марина смотрит на него.
— Тогда зачем позвал?
— Из жалости, может.
— Может. А может, правда хочет увидеть. Не узнаешь, пока не приедешь.
Серёжа кивает. Открывает дверь. Выходит. Холодный воздух врывается в кабину.
— Спасибо. За то, что подобрали. За то, что довезли.
— Иди уже.
Серёжа улыбается слабо. Закрывает дверь. Идёт к вокзалу. Медленно, сгорбившись. Человек, которому полгода осталось.
Марина смотрит ему вслед. Думает: приедет он к сыну. Сын обнимет, скажет правильные слова. А что внутри — не узнает. Потому что не спросит. Побоится.
Умрёт через полгода, так и не узнав.
Может, это и к лучшему. Иногда не знать — проще.
Заводит мотор. Едет дальше.
Думает: она тоже боится. Боится вернуться туда, где её помнят другой. Где спросят — как ты, Марина? И придётся врать — нормально. Или говорить правду — не нормально. И то, и то — тяжело.
Проще ехать. Не отвечать на вопросы. Не встречаться с прошлым.
Но однажды придётся остановиться. Вернуться. Ответить.
Не сейчас. Но однажды.
Дорога впереди. Метель кончилась. Небо чистое, звёздное.
Марина едет. Одна. Как всегда.
Ещё мои рассказы: 👇👇👇