Будильник на телефоне прозвенел тихо, но Катя вскочила сразу. Потрепала мужа по плечу.
— Сашка, вставай! Ура! Отпуск! Вставай, соня, а то опоздаем на самолёт!
Супруг замычал, переворачиваясь, но, видя, как жена скачет по спальне и поёт, улыбнулся и сел.
Катерина оделась и побежала готовить завтрак. Александр прислушивался к её мурлыканью и проверял чемодан в третий раз. Потом вышел в кухню и сел за стол. Катя обернулась к нему:
— Саш, а давай маме твоей на время отпуска не будем ключи отдавать?
Саша замер с чашкой кофе у рта.
— Почему?
Женщина замялась, подбирая слова.
— Ну, она опять начнёт всё перебирать, переставлять на свой вкус.
— И что? – муж хрустнул тостом. — Пусть развлекается, тебе что, жалко?
— Как тебе сказать… – Катя села рядом. — Мне это неприятно. Это всё-таки, наша квартира, не её. Не люблю, когда делают то, что не просят. Тем более, не у себя дома.
— Кать, не начинай.
— Саш, пожалуйста... Я уже у соседки, Татьяны Сергеевны спрашивала, она согласна цветы поливать. А, если надо, просто их к себе заберёт на время нашего отсутствия.
— Кать, я не понимаю, чем тебе моя мама плоха? Помогает, поддерживает, советы даёт.
— Саш, не нужны мне её советы, я сама знаю, что делать! – Катерина начала раздражаться. — Она нам какие обои советовала, помнишь?
— Какие?
— Чудовищные, оранжевые с синими цветами!
— Ну, ей понравились.
— А мне нет.
— Она старше, ей лучше знать.
— Нет, Саша, не лучше. Это мой дом, и я сама знаю, какие обои мне клеить. — она села к мужу на колени, отставив его чашку, и обняла. — Зайка, ну, пожалуйста…
— Кать, я её уже предупредил, чтобы приезжала. – муж глянул на часы. — Иди, надень что-нибудь… поприличней, что ли. Скоро будет здесь.
— Блин! – раздражённо бросила Катя и убежала в комнату, откуда вернулась через пару минут в длинном шёлковом халате. — Так пойдёт? – сдвинув брови, спросила она.
— Пойдёт. — Александр зажал зубами печенье и встал. — Шибиайша.
— Чего?
— Собирайся, говорю. — ответил он, вынув печенье.
— Ладно. Только посуду помою. – Катерина повернулась к мойке, а Александр скрылся за дверью спальни, попутно щёлкнув замком на входной двери, чтобы мать входила без звонка.
Дверь приоткрылась ровно через десять минут, как и предполагалось. Людмила Петровна вошла не как гость, а как начальник, заступающий на смену: уверенно, с деловым видом, окидывая прихожую оценивающим взглядом.
— Ну что, дети мои, собрались? – голос у неё был громкий, радостный, но в нём слышались нотки командирской снисходительности. Она не стала снимать пальто, сразу прошлёпала в тапочках по коридору на кухню. — О, Катюша, посуду моешь? Молодец, а то всё посудомойку нагружаете, будто руками помыть нельзя.
— Здравствуйте, Людмила Петровна, – Катя обернулась, вытирая руки. Улыбка получилась натянутой, как проволока.
— Здравия желаю, мама, – Александр вышел из спальни с наушником в одной руке и чмокнул мать в щёку. — Кофе будешь?
— Поздно уже, давление поднимется. — Свекровь махнула рукой и уселась на стул, который Александр только что покинул. Её взгляд упал на вазу с фруктами. — Яблоки уже мягкие, Катя. Надо было в холодильник убрать. Испортятся же.
— Мы сегодня улетаем, – просто сказала Катя, глядя в раковину. — Никто их есть не будет. Я выброшу сейчас.
— Не надо, я домой заберу, что им пропадать? – мать усмехнулась. — Ну, а остальное потом приберу, выкину, – отозвалась Людмила Петровна, словно намекая на масштаб предстоящих ей хлопот. — Ключи-то где?
Александр достал связку из кармана джинсов.
— Вот. От обеих дверей. И от почтового ящика, мало ли.
— Умница, – мать одобрительно кивнула, забирая ключи. Они со звоном упали в бездну её сумки. — Так. Цветы ваши поливать, почту забирать, квартиру проветривать... Я всё помню. Не волнуйся, сынок, всё будет хорошо.
Катя резко повернула кран, и вода ударила по тарелкам с оглушительным шумом.
— Мам, мы тут с Катей думали... – начал Александр, поймав взгляд жены. — Может, не надо тебя так утруждать? Соседка согласилась поливать...
Людмила Петровна замерла, и её лицо изобразило неподдельное, почти театральное изумление.
— Какая ещё соседка? Что за чушь? Я же мать! Кому, как не мне, за хозяйством присмотреть? Чужая тётка всё перероет, ещё чего ценного стащит. Нет уж, лучше я.
— Да никто ничего...– попыталась вставить слово Катя, но свекровь её перекрыла.
— Не спорь, детка. Ты ещё молодая, жизни не знаешь. – Она встала и направилась к холодильнику, открыла его. — О, гуляш остался! Я тоже его сегодня на ужин возьму, а то пропадёт. Не против, Саш?
Александр вздохнул, покусывая внутреннюю сторону щеки.
— Бери, конечно, мам. На здоровье.
— Вот и славно. – Людмила Петровна уже деловито перекладывала контейнер в свой пакет. — Что зря добро переводить? Ладно, не буду вам мешать, собирайтесь. – Она подошла к сыну, поправила ему воротник футболки. — Отдыхайте там хорошо. Не забудь фотографироваться почаще, мне потом пришлёшь.
— Обязательно, мам.
— Катюша, – кивнула свекровь на прощание. — Смотри, чтобы мой мальчик не сгорел там. Коже вредно.
Дверь за ней закрылась. В квартире повисла тишина, густая и неудобная, которую раньше заполнял её голос. Катя выключила воду и стояла, упираясь ладонями в край раковины.
— Видишь? – тихо сказала она, не оборачиваясь. — Не «могу помочь», а «не спорь, я лучше знаю». Она уже всё решила за нас. Забрала ключи. Всё распланировала. Как хозяйка.
— Кать, перестань, тебе что, жалко? – устало ответил Александр, проверяя билеты в телефоне. — Она же из лучших побуждений. Ей скучно одной, вот и суётся везде. Не делай из мухи слона.
— А когда он прилетит, этот слон, – Катя обернулась. Глаза у неё блестели. — Ты тогда что скажешь? «Извини, дорогая, мама хотела, как лучше»?
— Хватит! – он повысил голос, но сразу же сдался, понизив тон. — Давай не ссориться в последнюю минуту. Пошли, такси подъезжает уже.
Катя молча кивнула, сняла фартук. Подошла к окну в гостиной и взглянула вниз, на парковку. Людмила Петровна, не спеша, положила пакет с контейнером в свою новенькую «Ладу». Потом остановилась, достала телефон и что-то бодро сказала в трубку, широко улыбаясь.
«Скажи спасибо, что хоть не унижала сегодня», – ядовито подумала Катя и отвернулась от окна. Уезжать должно было быть радостно. Но в горле стоял ком, холодный и тяжёлый, как камень с морского побережья.
Отпуск был похож на сон. Тёплый, солёный, размытый, полный любви и надежды. Семь дней Катя и Саша загорали, плавали, смеялись, ели рыбу с невыговариваемыми названиями и любили друг друга. Именно в этот отпуск они решили, что готовы к детям. Ссор не было, только спокойное, расслабленное состояние, полное неги, солнца и нежности. Александр даже как-то раз ночью, глядя на море, сказал: «Может, ты и права насчёт мамы...». Катя только обняла его крепче в ответ, чувствуя, как тает тот самый холодный ком в горле. Они снова были командой.
Обратный перелёт был утомительным, от чемодана пахло морем и кремом от загара. Подъезжая к дому в такси, Катя щёлкала пальцами от нетерпения.
— Скорее бы в свою кровать, – зевнула она. — На свою подушку. И чаю с бубликами.
— С бубликами-то как раз напряжёнка, – усмехнулся Саша, расплачиваясь с водителем. — Мама вряд ли оставила.
Они, смеясь, вытащили чемоданы. Лестница казалась знакомой и уютной. Катя первой подбежала к двери.
— Странно, – сказала она, вставляя ключ. — Замок туго проворачивается. Как будто его...
Щелчок. Дверь отворилась. И в нос ударил жуткий запах.
Пахло не их домом. Неприятным, затхлым, сладковатым запахом чужих тел, дешёвой колбасой и ещё чем-то кислым.
— Что за... – Александр сморщился, переступая порог.
Сначала мозг отказывался складывать картинку.
Прихожая. Их прихожая. Но на стене, где висела японская гравюра, которую они привезли из прошлой поездки, теперь красовался кривой, жирный след от детской ладони. Не от маленькой, лет пяти-шести. Чёткий, как клеймо.
Катя застыла, роняя сумку на пол. Звук падения заставил Александра обернуться. Он увидел её лицо – абсолютно белое, с огромными глазами.
— Кать...
Она не ответила. Пошла в гостиную, как лунатик.
Книги на полу. Дверцы шкафов распахнуты, всё, что внутри – перевёрнуто и скомкано. Диван сдвинут, на светлом чехле – пятна от чего-то фиолетового (сок? варенье?). А на стене... На их идеально подогнанных серых обоях, которые они так долго выбирали, тянулся огромный, от плинтуса до потолка, надрыв. Будто кто-то с силой дёрнул и порвал полотно. Из-под него выглядывала голая бетонная стена.
— Что... это... — голос Александра сорвался на хрип.
Катя молчала. Она развернулась и побежала в спальню. Александр – за ней.
Спальня. Казалось, здесь всё на месте. Пока он не посмотрел на кровать. На их белоснежном пододеяльнике, (подарок на свадьбу), было желтое грязное пятно. Небольшое, но чёткое, с неровными краями. И пахло отсюда резко, отчётливо, по-звериному.
— Изгадили, – тихо, без интонации, констатировала Катя. — Нашу кровать.
У Александра подкосились ноги. Он схватился за косяк.
— Кухня, – выдохнула она и рванула туда.
Кухня. Первое, что бросилось в глаза – пустая полка в серванте. Там всегда стоял набор хрустальных фужеров, семейная реликвия её бабушки. Теперь там была только пыль. Он механически потянул руку к ящику стола, где хранились серебряные столовые приборы в бархатных чехлах. Ящик был лёгким, пустым. Ни ложек, ни вилок. Даже обычных.
Катя уже не шла, она бежала, хлопая дверцами шкафов. Исчезли три банки красной икры, которые они копили к Новому году. Исчез электрочайник. Исчез его дорогой парфюм.
— Шкаф, – прошептала она и помчалась обратно в спальню.
Александр, как в кошмаре, поплёлся в ванную. На полу у раковины лежали осколки. Овальное зеркало в резной деревянной раме, висевшее на стене, было разбито вдребезги. Кто-то, видимо, уронил его и даже не попытался убрать.
Из спальни донёсся звук, которого он никогда не слышал от жены. Не крик. Не плач. Что-то среднее между стоном и воем, заглушённым, будто его душили.
Он бросился туда.
Катя стояла перед распахнутым гардеробом. В руках она сжимала пустую вешалку. В её отделе для платьев зияли проплешины. Не хватало синего вечернего, в котором она была на его дне рождения. Не хватало...
— Свадебное, – выдавила она, оборачиваясь к нему. Глаза были пусты, как два высохших колодца. — Моего свадебного платья нет, Саша.
Он не знал, что сказать. Казалось, что им обоим плюнули в душу, прогулялись по ней в грязной обуви – так гадко было внутри.
Она оттолкнула его, упала на колени перед тумбой, где хранила украшения. Выдвинула шкатулку. Она была не заперта. В бархатных ложбинках для серёжек лежали её повседневные серьги-гвоздики, подаренные им цепочка и кулон... И две, самые глубокие и почётные ячейки в центре – пусты.
— Прабабушкины... – её голос окончательно сорвался. Она трясла шкатулку, будто надеясь, что серьги выпадут из воздуха. — Серёжки... Маминой бабушки... Она их от фашистов спрятала, сохранила... Я их... я только по большим праздникам...
Она зарылась лицом в бархат и наконец разревелась. Не плакала – рыдала, сотрясаясь всем телом, в беззвучной, захлёбывающейся истерике.
Александр стоял над ней. Он смотрел на порванные обои. На грязную кровать. На пустой шкаф. Он слушал этот страшный, душераздирающий звук. И в его голове, поверх шума, зазвучал один голос. Громкий, радостный, командный.
«Не волнуйся, сынок, всё будет хорошо...».
Всё внутри него перевернулось, похолодело и застыло в ясной, беспощадной уверенности.
Он наклонился, осторожно обнял Катю. Она вздрогнула, но не оттолкнула.
— Успокойся, – тихо, но очень чётко сказал он. Катины плечи содрогались, и он сжал их крепче. — Надо звонить.
Саша поднял голову и окинул взглядом их разгромленное гнездо. В его глазах не было ни растерянности, ни прежней усталой покорности. Там было только холодное, чистое пламя гнева и принятое решение.
Катя прошептала:
— В полицию?
— Нет, – сказал он, и голос его окреп, — Сначала мы позвоним маме.
Катя подняла на него заплаканное лицо. В глазах мелькнуло что-то вроде надежды, но тут же погасло, сменилось усталым неверием.
— И что ты ей скажешь? «Мама, а куда делись серьги?» Она скажет, что я их сама куда-то засунула.
— Я скажу, – медленно проговорил Александр, выпрямляясь. Взгляд его был прикован к пятну на пододеяльнике. — Я спрошу, кто тут жил. Кто всё это натворил. Кто разорил и обокрал наш дом.
Он вытащил телефон. Палец привычно нашёл в списке контактов «Мама». Картинка – она на даче, с корзинкой клубники, улыбается во весь рот. Он нажал на зелёную кнопку и поднёс аппарат к уху. Автоматический жест многолетней сыновней связи.
Гудки были короткие, отрывистые. Как пульс. Катя перестала рыдать, села на пол, обхватив колени, и уставилась на него. Вся она была одним большим, вопросительным знаком. Через пару минут, повторив набор номера, Саша услышал:
— Алло, сынок! – раздался в трубке жизнерадостный, чуть хрипловатый голос. В фоне слышался звук телевизора, сериал какой-то. — Вы вернулись? Уже дома?
— Дома, – сказал Александр. Его собственный голос показался ему чужим, плоским, как доска. — Мама. Кто был в нашей квартире, пока мы отдыхали?
Пауза. Не долгая, секунды две. Но в ней почувствовалось лёгкое замешательство, быстро прикрываемое бодростью.
— А, ты про это! Да это же Светланка, троюродная племянница моя, помнишь? Из Клина. С детишками. Приезжали в Москву, на экскурсии, а гостиница – бешеных денег сто́ит. Я подумала – квартира-то пустует! А тут и людям помощь, и детям радость. И отдохнут, и Москву посмотрят. Они такие хорошие, скромные...
— Хорошие, – повторил Александр. Он перевёл взгляд на порванные обои. Катя видела, как скула у него напряглась, задвигалась. — Мама. Они разгромили всю квартиру! Кровать изгажена вся, обои в клочья, дом словно после бомбёжки!
Ещё пауза. Теперь уже не две секунды, а подлиннее.
— Что?! – в голосе матери прозвучало искреннее, неподдельное возмущение. Но не перед фактом, а перед тем, что об этом говорят. — Саш, что за обвинения! Это же ребёнок, наверное, маленький, не дошёл... Мало ли! Постираешь, и всё! Тебе жалко, что ли, простыни?
— Они порвали обои до бетона.
— Ну, мог ребёнок зацепиться, поиграть... Обои – дело наживное! Наклеите новые! Что ты из-за каких-то мелочей...
— Они разбили зеркало в ванной. Украли столовое серебро. И чайник. И икру. Мой одеколон. — Он говорил монотонно, перечисляя, как читает протокол.
— Украли?! Саша, что ты несёшь! – голос в трубке резко взвизгнул. Телевизор на фоне притих. — Что они, воры, что ли? Может, куда переложили? Или ты думаешь, я могу преступников в твой дом пустить?!
— Мама, – голос Александра понизился, стал опасным, шипящим. — Где свадебное платье? Где фамильные серебряные ложки моей жены? И где... — он посмотрел на Катю, которая сжалась в комок, – где серьги её прабабушки? Которые она от фашистов спасла? Куда их «переложили»?
На том конце провода задышали. Часто, нервно. Когда заговорили снова, тон сменился. С обвинительного на обиженно-увещевательный.
— Ну, может, детки поиграли... Игрушки им нужны были... Или Светка, она же из глубинки, у неё вкуса нет, может, примерила что... А серьги... Я не знаю ни про какие серьги! Ты на меня-то что наседаешь? Я хотела как лучше! Родне помочь! А вы... вы тут из-за тряпок и какой-то ерунды скандал раздуваете! Эгоисты! Вам жалко, что ли? Заработаете ещё...
Александр закрыл глаза. Последний мостик рухнул. Не было ни раскаяния, ни даже попытки извиниться. Была лишь знакомая, укатанная колея: её добрые намерения, их чёрная неблагодарность.
— Хорошо, – тихо сказал он. — Как лучше. Понял.
— Ну вот и славно, остынь, – в голосе матери вновь зазвучали нотки победы. Она почуяла, что сын, как всегда, сдаётся. — Приезжай ко мне, борща поешь, успокоишься. Катю, если хочешь, не бери, чтоб не нервничала...
— Мама, – перебил он её. Спокойно. Окончательно. — Ты и твоя племянница, вы совершили кражу со взломом и порчу чужого имущества. Ты пустила в наш дом посторонних, которые всё разгромили. Всё.
— Какой взлом?! Какие посторонние?! Это моя родня! – мать перешла на визг. — Да я для тебя всё! Всю жизнь на тебя положила, а ты такое про мать?! – её уже несло, голос срывался на крик, знакомый, детский, от которого раньше у него сжималось сердце.
Теперь – нет. Теперь в груди была только пустота и холод.
— С сегодняшнего дня, – говорил Александр, глядя в пустой ящик для столовых приборов, — ты не получишь от нас ни рубля. Ни на ремонт твоей кухни. Ни ежемесячно на продукты и таблетки. Ни копейки. Замок мы сменим. Больше ты сюда не войдёшь. Никогда.
На той стороне началось что-то нечленораздельное. Вопли, рыдания, слова «предатель», «эгоист», «кусок хлеба у матери отнимаешь». Он отодвинул телефон от уха. Звуки в динамике были похожи на агонию какого-то чужого, страшного человека. Он нажал красную кнопку.
Тишина вернулась. Глубокая, оглушительная. Даже Катя не дышала.
Александр опустился на корточки перед ней.
— Всё, – сказал он просто. — Хватит. Это слишком даже для меня, послушного и благодарного сына.
Она смотрела на него широко открытыми глазами, в которых медленно, сквозь боль и неверие, пробивалось понимание. И что-то ещё. Что-то вроде старой, почти забытой нежности.
— А теперь, – он встал, потянулся за своим телефоном, — теперь мы звоним в полицию. И вызываем слесаря. Чтобы к утру здесь были новые замки.
Звонок в полицию был коротким и деловым. Катя, прижав к груди пустую шкатулку, смотрела на мужа, который монотонно диктовал адрес. Голос у него был неровным, сломленным, но без дрожи. Катя, пока он говорил, методично, будто на автомате, начала собирать с пола осколки разбитого зеркала. Каждый хруст стекла под щёткой отдавался в тишине звонким приговором.
Пока ждали участкового, телефон Саши взрывался. Экран то и дело вспыхивал именем «Мама», потом «Дядя Витя», «Тётя Таня», «Мама» снова. Он взял трубку только один раз.
— Сашенька, сынок, ты с ума сошёл?! – голос матери был сиплым от слёз, но в нём уже не было истерики. Была ледяная, острая как бритва обида. — Полицию на родную мать? Предатель! Я всем уже рассказала! Все знают, какой у меня неблагодарный сын вырос, кровиночка... Деньги на ремонт, на которые я так рассчитывала, отнял! Кусок хлеба изо рта вырвал, лекарств лишил! Я же на эти таблетки...
— Мама, – перебил он её. Он стоял у окна, глядя, как в подъезд заходит участковый в штатском. — Ты отдала наш дом малознакомым людям. Они его уничтожили. Они украли память моей жены. Всё. Больше мы не разговариваем. И да – деньги на ремонт твоей кухни, на который мы с женой копили год, теперь пойдут на ремонт нашей квартиры. Это логично. И справедливо.
Он положил трубку, не дожидаясь ответа. В его движениях не было ни злобы, ни торжества. Была только усталая, железная определённость. Катя смотрела на него из дверного проёма, и в её глазах, красных от слёз, теплилось что-то новое – не жалость, а уважение. Словно она впервые видела не маминого сынка, а своего мужа. Взрослого Мужчину.
Участковый, немолодой мужчина с усталым лицом, посвистывал, осматривая «поле боя». Он аккуратно записывал в блокнот: «...повреждение обоев, порча постельного белья биологическими отходами, разбитое зеркало, пропажа ценностей и бытовой техники...». Потом попросил зайти в ванную.
Именно там открылась вторая, не сразу заметная волна разрухи. Пока участковый щупал смеситель, он вдруг качнул его из стороны в сторону.
— Любопытно, – пробормотал он. — Его же вырывали с мясом, смотрите.
Глянули. Из стены, под плиткой, зияли свежие, грубые сколы. Сама раковина дала трещину у самого основания – длинную, тонкую, как молния. На полу, у унитаза, две плитки были расколоты пополам, будто по ним били чем-то тяжёлым.
— Сантехнику всю, похоже, к чертям, – констатировал участковый, уже без свиста. — И полы перекладывать. Хорошо погуляли гости. — он невесело хмыкнул.
Катя прислонилась лбом к прохладному косяку. Это был уже не просто разгром. Это было методичное уничтожение. Ремонт превращался в долгую, нудную и бесконечно дорогую войну. Всё, что они копили годами, всё, о чём мечтали, теперь уйдёт не в новую кухню, не в детскую, а в то, чтобы просто вернуть дому вид, пригодный для жизни.
Через два дня, пока они упаковывали уцелевшие вещи в коробки перед началом ремонта, раздался звонок в домофон. Внизу стояла заплаканная, осунувшаяся женщина в помятом плаще – та самая «троюродная Светлана из Клина».
— Я... я не знала, что так выйдет, – тараторила она, не поднимая глаз, потом сунула в руки Кате смятую бумажную салфетку. — Дети баловались... А это... это Людмила Петровна, ваша мама, сказала, что вы разрешили... Она тут, в лифте.
Свёрток в салфетке был твёрдым. Катя развернула его дрожащими пальцами. На ладони, сверкнув тусклым, старинным золотом, лежали серёжки. Те самые. С изумрудами, слегка потускневшими от времени. Она вскрикнула – коротко, беззвучно – и прижала их к губам, закрыв глаза. Они пахли чужим человеком и дешёвыми духами, но были целы.
— Где... как... — начала она.
— Младшенькой понравились, как игрушки... в куклы играла, – виновато прошептала женщина, вытирая слёзы. — Я только вчера нашла, в кармане курточки... Людмила Петровна велела вернуть, пока вы... пока в тюрьму её не посадили. И... Простите... Мы всё вернём, деньгами. Только не сразу...
Саша стоял рядом. Он не смотрел на плачущую родственницу, не смотрел в сторону лифта, где, он знал, затаилась мать в ожидании сцены примирения. Он смотрел на Катю. На то, как она, вся съёжившись, держала в кулачке эти две крошечные, бесценные вещицы. И впервые за много дней его лицо хоть на миг расслабилось. Не в улыбке. В облегчении.
***
Два года пролетели в суете – беременность, ремонт, роды. Несмотря на трудности, Саша и Катя стали ближе. История с квартирой и последующий разрыв с матерью сблизил их, сделав единым целым, настоящей семьёй, которую больше не разрывали на части мамины претензии, требования и замечания.
В отремонтированной, наконец, квартире пахло свежей краской, молочной смесью и печеньем. На стене в гостиной, на месте того самого надрыва, висела большая фотография – Катя и Саша на том, отпускном море, счастливые, загорелые, ещё не знающие, что скоро их станет трое, и что квартира в разрухе.
Катя, укачивая дочку, посмотрела в окно. Девочка, Марьяна, успокоилась, обняв плюшевую игрушку. Её глаза, огромные и синие, как у отца, были уже почти закрыты.
— Спокойной ночи, лапушка моя, – прошептала Катя, целуя её в макушку и укладывая в кроватку.
Она осторожно дотянулась до своей шкатулки на полке, открыла её. Среди прочих украшений лежали те самые серёжки. Они были чисто вымыты и слабо поблёскивали в свете торшера. Катя провела по ним пальцем. Они больше не пахли чужими людьми. Они пахли домом.
Тихо щёлкнула крышка. Да, она тоже передаст их дочке. Не сейчас. Когда малышка вырастет и спросит про историю этого украшения. И она расскажет. Не про грязь, кражу и сломанные краны. А про то, что самое ценное иногда возвращается. И что дом – это не стены, которые можно испортить. Это тишина после бури. Это тяжёлая, сильная рука мужа на своём плече. И это тёплый, доверчивый комочек, спящий у неё на груди. Всё остальное – наживное.
Время расставило всё по местам, но не склеило осколки. От Людмилы Петровны несколько раз в год приходят смс: «С Новым Годом!», «С рождением дочери!», «С днём рождения, сын!» Александр, не вдаваясь в дискуссии, отвечает: «Спасибо». И всё. Это не мост – это узкий, холодный пирс, с которого давно не сходили на берег. Этого достаточно.
***
Две души на одной волне...
Две души на одной волне...
А за окнами первый снег.
Взгляд его, как огня поток.
А она, как его цветок...
Он – надёжность, стена, броня.
А она без него – ни дня.
Столько нежности есть в душе...
Невозможно сдержать уже.
Две души, как одна волна.
Эта встреча – от Бога знак,
Просто нужно не упустить.
В жизни ценность одна – любить.
Ей бы просто в глаза смотреть...
Без любви этот мир – как медь.
А с любовью в момент любой
Мир становится золотой.
Две души, а полёт один.
Он прекраснее всех мужчин.
И она для него одна –
Средь снежинок седых весна...
© Copyright: Ирина Самарина-Лабиринт, автор стихотворения