Глава 7
Зря девчонки собирались "отпрашивать" ее с работы. Мол, в таком состоянии нельзя за конвейер. А она включилась с утра в дело сразу, без раскачки на всю катушку. Монотонная конвейерная работа, горячая и шумная, забирала ее без остатка, растворяла тревоги, и, так же быстро, как складывается плавленный металл – складывала мысли.
В перерыве она уж держала совет с мастером, к которому отправили ее женщины. Он, дескать, в этих делах судебных много понимает.
И к вечеру уж знала она, как действовать. ЗАГС – заявление о разводе, милиция, органы опеки, местный участковый ... Она и до развода, до суда имеет полное право сына забрать. Сомнения – прочь.
И все равно было некомфортно, очень страшно оказаться в таких обстоятельствах. В этой борьбе за сына была она одна, неустроенная, молодая, неуверенная в себе, а против нее– твердо стоящее на ногах большое семейство.
Эх, если б знать, забрала б сына сразу!
– Галь, погоди!
За проходной в толпе народа увидела она Юру. В распахнутой куртке, шапка на затылке.
– Ой, смотрел-смотрел и пропустил тебя. Здравствуй, Галь.
Галя поздоровалась. На этот раз Юра уже не был празднично рад, сдерживался, просто шел рядом.
– Галь, а я бабулю свою вчера похоронил.
Галя остановилась.
– Ой! Бабу Веру! Господи, Юр, прими мои соболезнования. Так жаль. Хорошая она у тебя была.
– Да-а. Такую жизнь прожила сложную. Жаль ее. Пожить бы ей ещё. Я ведь как квартиру получил, так ее и забрал. Все удобства, балкон, живи себе – гуляй, а вот ... и года не пожила.
– Да-а, жаль их.
– А я и на следующий день хотел к тебе прийти, да вот... увезли ее в больницу. Она в себя так и не пришла, но я там был. Как твои дела? С сыном как решилось, Галь?
– Никак. Не хотят отдавать, – Галя прикусила губу, закрылась. Это была ее проблема. Ванюшка – сын ненавистного ему Алексея.
Юрий шел рядом, вглядывался в ее красивое лицо. Да, определенно сейчас Галя страдала.
– А почему? Не имеют ведь права. Или ...
И это "или" ..., эти его сомнения, сегодня развеянные мастером, человеком знающим, человеком мудрым, как показалось Гале, вызвали внутренний протест. Она остановилась, повернулась к нему и заговорила горячо, с непримиримой обидой в голосе.
– Что или...? Что? Договаривай. Ты тоже думаешь, что я бросила ребенка, да? Как они..., – она кивнула на заводские стены, – Или как мать моя думаешь, что надо было там остаться? Или думаешь, что мне лучше без ребенка? Да, наверное, ты бы так и хотел... Одинокая, брошенная ... Только я не брошенная, я сама ушла. И не одинокая, а с дитем. Я имею право его забрать! И я заберу!
Она отвернулась и пошла прочь. Он так и остался стоять на тротуаре. Люди шли с завода, они обходили его, натыкались, он мешал, но не замечал этого.
Такой несчастной Галю он никогда не видел.
Глава 8
Галя подала на развод на следующий день. Отпросилась с работы пораньше и зашла в суд. Теперь предстояло идти в милицию – писать заявление о ребенке.
Ладошки потели от этой мысли. Неужели миром нельзя решить этот вопрос? Но она вспоминала поездку, оскорбления Алексея и понимала – нельзя.
Утром в четверг не успела дойти до проходной, как перехватил ее Юра.
– Галь, здравствуй. Я все удалил, с работой тоже, поехали.
– Куда? – она ничего не понимала.
– Ну, сначала к тебе, паспорт возьмёшь, потом в ментовку, а потом в райцентр наш и за сыном твоим – в Забродино. Надо до вечера успеть. Пошли..., – он потянул ее за руку.
– Да погоди ты, Юр. Я ничего не понимаю. Я сегодня в милицию собиралась – заявление писать.
– Верно. Только друг у меня там, в милиции. Димка. И не один он. Он с нами едет, – посмотрел он на нее так искренне, – Чего ты, Галь? Заберём мы твоего сынишку. Вот увидишь ...
– Юр... а работа? – она, ещё потерянная и ничего не понявшая, уже шла за ним.
– Все нормально с ней. Я с мастером вашим договорился. Поехали.
Серый старенький УАЗ с водителем в милицейской форме ждал их на площади. Крутанулись по Куйбышеву, а потом направились в Забродино.
Парни сидели впереди, говорили о своем. А Галя смотрела в окно. Сверкающей тончайшей кистью уже рисовала весна. Снег сошел, но зелени ещё не было. Чернели поля, но затаенная земля уже ждала всходов. Небо бездонное, чистое, словно впитавшее в себя все голубые краски мира.
И Галя успокоилась. Теперь она не одна.
Нет, она не жаждала новых отношений с Юрой. Любовь, если и брезжила в душе, то старательно на корню затаптывалась ею. Не до того сейчас. Сейчас главное – выпутаться из этой истории, расстаться с Алексеем и забрать Ваню.
Дорога была долгой, она уснула. В райцентре Галю разбудили, зашли в участок, и с ними в Забродино поехал местный участковый, пожилой черноусый дяденька, отчего-то хмурый и неразговорчивый.
Двор был открыт. Странно. Матвеевы всегда закрывали калитку. Юрий остался в машине, чтоб не будоражить сплетни.
Они постучали в дом. Сердце Гали колотилось тысячью молоточков. Она стояла за спинами мужчин.
Дверь открыл свекр.
– Здравствуйте, а мы к вам, – мягко пропел участковый, – Разрешите?
Свекр отступил назад. Тут же рядом показалась из комнаты Наталья, не похожая на себя – волосы не убраны, глаза красные, стоит как-то склонившись.
– А что такое? – глаза ее забегали испуганно.
Наталья не спала сегодня совсем. Проснулась от резкой опоясывающей боли – ни охнуть, ни вздохнуть. Сползла с кровати – авось, на холодном полу боль утихнет, но не тут-то было. Не отпускало никак. Тогда и разбудила мужа, он уж подымал на постель.
– Мы за ребенком Матвеевой Галины Егоровны – Иваном Матвеевым. Вот мать, – кивнул участковый на Галину, – Хочет его забрать. И по закону имеет полное право. Могу я поговорить с отцом ребенка?
– Нету его, – тут же протараторила Наталья, держась за спину.
– Дома он. Я по запаху чую, – сказала из-за спины участкового Галя, – Только разговаривать вряд ли сможет.
Явный запах перегара в доме стоял. Так пил тут только Алексей.
Галя озиралась, прислушивалась. Тихо. Может спит Ваня – детские звуки она бы услышала.
– Ну, выпил. С кем не бывает? Не знал же, что милиция в дом явится, – защищала сына Наталья, – Нельзя что ли?
– Ладно, – махнул рукой участковый, положил свою папку на край стола, –Тут вот распишетесь. И ... ребенок где?
– Какой ребенок? – вдруг Наталья загадочно уронила голову набок, – Нету у нас никакого ребенка.
– Как это – нету? Заявление есть, что ребенок у отца. Отец Алексей Матвеев тут проживает?
– Туточки. Вона спит, подите, гляньте, – махнула рукой и застонала от боли, – Да только один.
Участковый встал, из уважительности стянул ботинки, прошел в комнату, заглянул в спальню –на животе лежал бугай, и без разглядывания было понятно – пьян.
– А это что? А это? – в руках участкового вязаные пинетки, ползунки.
– Готовила я, готовила внуку. А где он – не знаем, – Наталья шмыгала носом и повторяла одно и то же: нету никакого ребенка.
И вдруг участковый гаркнул:
– Чего вы врёте! Приходили ж в участок, заявление хотели писать, что ребенок с дочкой пропали!
– А не было никакого заявления. Не было ведь? Ну и все! – она уселась на стул с осторожностью и заревела от жалости к самой себе.
– А где Ира? Где Ира с Ваняткой? – спросила взволнованная Галина. Опять обмануты надежды!
– Да Бог ее знает, – развела Наталья руками, очень правдоподобно поясняя, – Где Ира... Ира – человек взрослый, самостоятельный. Где хочет, там и живёт. Нам не докладает.
– Вы понимаете, что будет возбуждено уголовное дело. За кражу и укрывательство ребенка, – вставил Дима.
– Каку-ую кражу! Какую! Это она ребенка бросила, – показала на Галю, – А нам отвечай? Материна вина, что ребенка нет. И где он, она должна знать, а не мы. Законы знаем!
– Да погоди ты, Наташ, – вмешался свекр, – Нету у нас дитя. Хотите, обыщите. Только время потеряете. Нету и все! Надо – вызывайте повесткой. Жена вон болеет, не до вас ей. А теперь разговор окончен, – он потирал рукой грудину, хмурился, выпроваживал их.
Они вышли. Здесь делать больше было нечего.
– А где? Где сын? – спрашивал Юрий, но Галя мимо него неслась к дому своих родителей.
Мать дома была одна. Дочке обрадовалась.
– Мам! Мама! А где же могут быть Ирина с Ваней?
– Не знаем. Третий день уж ищем. Веришь нет – обыскались. Вот и сейчас с Василием Нугиным в Япрынцево поехали Егор с Минькой. Там знакомые у Ирки тоже есть. И Матвеевы ищут. Наталья ревёт белугой. А сегодня встать уж не могла, нервы-то не железные, вот и прострелило. Ох, Галечка! Что натворила ты!
– Я?
– Не знаю. Ничего уж не понять – кто тут прав, кто виновен. Весь поселок на ушах. Ищем.
– Так почему она врёт, мам? Говорит, что нет никакого ребенка, и про поиски не сказала милиции.
– Так ведь задумка у ней – Ванечку оставить. Не ожидала такого от Ирки-то. Вот смотри – тихоня, а...
– А почему Ирина вдруг уехала-то?
– Кабы знать. Наталья говорит – хорошо все было. Думала, гуляют они, а их нет и нет, нет и нет. Ночь, а их нет. В милицию поехали, а те говорят – два дня надо ждать. Если б один ребенок, а он же со взрослым. Не приняли заявление.
– И что же делать?
– Не знаю. Обыскались мы. Думаю, далеко она уехала. На север куда-нибудь. Она же вдумчивая очень, Ирина-то. И не дура, хоть и ... Спрячется хорошо, Ваню за сына выдаст, вот и не найдем никогда. Понимала ведь она, что заберешь ты. Мечтала она о своем ребенке, вот он и подвернулся. Ох, Галя, что мы все натворили!
***
Глава 9
Ирина крепко привязалась к малышу. Все тепло свое душевное, непоказное ежеминутно дарила Ванятке. А он отвечал ей взаимностью.
Перебирая свою жизнь как бусинки на чётках, она могла вспомнить лишь о нескольких счастливых днях. А когда появился в их доме малыш, каждый проведенный с ним день стал таковым – счастливым днём. Её жизнь изменилась, стала настоящей, наполненной смыслом. Теперь она была кому-то нужной, ее искренне любили, и Ирина расцвела.
Она была не глупа. Видела, с какой жалостью смотрят на нее люди, как хмурится и качает головой мать, когда видит ее тело или как злится отец, стесняется ее, когда не поспевает она за ним со своей хромотой.
Было время, когда чувствовала она, что очень нужна брату. Был он маленьким, ходил за ней хвостиком, и вот тогда была она тоже счастлива. Пела ему свои песни, а он слушал внимательно.
– Не для меня цвету-ут цветы,
Распустит роза цвет душистый
Сорвешь цветок, а он завя-анет,
Такая жизнь не для меня.
Не для нее. Да, все это было не для нее. Оттого и пела, вроде, мужскую песню, переиначив на свой лад, переложив слова на свою жизнь.
Но Алексей рос. Он начал ее стесняться, избегал появляться с ней на людях. А потом и вовсе превратился в тирана. Нет, он ее и пальцем не трогал. Он действовал по-другому.
– Мам, а Ирка у нас тупая. Сразу видно, что мимо школы пару раз прошла. Как ей только аттестат-то дали.
Или
– Ир, а давай тебе такого ж инвалида подыщем, а? Чай мужика-то хочется. Ха-ха...
Конечно, говорил он последнее по глупой пьяности, трезвым бы не сказал. Но ...что у пьяного на языке ...
А в общем, в последнее время не замечал он ее, просто смотрел сквозь. Она для него – пустое место. Да, впрочем, практически пустым местом для него были все. Он – царь и Бог. Его проблемы – это проблемищи, их надо срочно решать, его жизнь – вот, что важно. А жизнь остальных домашних – это действия вокруг его благополучия.
Плохо чувствовала себя мать, болела она, а он требовал разносолов на столе. Злился на всех, а выливал злость на жену – на Галю.
А Ирина поначалу сильно ревновала к ней. Да, ревновала его и родителей к Галине. Старалась сделать всё лучше, быстрее, мастеровитее, чем невестка. Завидовала ей, когда та ходила беременной, когда подсовывали ей соленые огурчики, оберегали от дел хозяйственных.
У нее самой никогда такого не будет.
Иногда ночами тихо ревела Ира в подушку, жалея, что не погибла тогда на обрыве вместе с сестрёнкой. Зачем? Зачем ей Бог оставил такую жизнь? Она смотрела на себя в зеркало и представляла, какой красивой была б она, если б не горб этот на плече, если б не ее кривота. Она представляла, каким бы был ее избранник, каким бы был их дом, дети, друзья ...
Мать эту ее боль чувствовала. Она и поспособствовала тому, чтоб была у Ирины отдушина – Ванятка. Чуть подрос, Гальку – на хозяйство, на работу, а ее – в няньки. Ирина, растворившаяся в малыше, этому обстоятельству радовалась. А Ваня привязался к ней, к матери не шел, а к ней тянул ручки. Разве не счастье? Вот он, человечек, которому она по-настоящему нужна, который любит ее искренне, несмотря ни на что.
И ему пела:
– Не для меня цвету-ут сады,
В долине роща расцвета-ает,
Там соловей весну встречает,
Он будет петь не для меня.
То, что в доме творится неладное, она чувствовала, наверняка, больше, чем кто-либо другой. Дом – это ее обитель, единственный ее мир. Она не работала, не ходила в гости. Оттого всё, происходящее тут, воспринималось с удвоенной силой. Отец ли ушел сердитый, мать ли с плохим самочувствием, Лешка что-то сказал, Галя не так посмотрела – всё она обдумывала, истолковывала по-своему и принимала близко к сердцу.
Семейную жизнь брата не оправдывала. Нет меж ними любви. Лёшка вообще любить никого не умеет. Не научили. И в этом была и ее вина, она это понимала.
Она все думала и думала о невестке. Зависть Галине постепенно уступала место жалости к ней. Но страх, что отнимут Ваню, близкими их так и не сделал. В этом смысле Галина была соперницей. Ирина просыпалась по ночам от этого страха. А уж когда Галя ушла из дома, когда пошел разговор о том, что Ванюшу она заберёт, стало совсем невыносимо жить.
Шел Ване третий год. Он называл ее Мамила – мама Ира. Он был похож на Галю, русоволосый, круглолицый, умненький, мягкий и ласковый. Ирина зацеловывала его, качала на руках, читала сказки и пела. Всю свою инвалидскую пенсию готова была спустить на игрушки и одежду для Вани.
И только этот страх – потерять Ванюшу навсегда, мешал наслаждаться счастьем неродного материнства.
***