Все рухнуло из-за немытой чашки. Нет, серьёзно. Я пришёл с работы, а её утренний кофе стоял в раковине. Коричневое пятно на фарфоре. Она всегда мыла за собой. Всегда. Семь лет. А тут — нет. Я сперва подумал: устала. Потом разозлился. Потом… потом почувствовал холодок под рёбрами. Как будто в отлаженном механизме нашего быта что-то щёлкнуло и встало на перекос.
Звали меня Саша. Её — Марина. И я бы, наверное, так и пилил бы её из-за мелочей, если бы не звонок её сестры. Не Лены, а младшей, Кати. С которой они не особо ладили.
«Саш, привет. Марина дома?»
«На работе, вроде. Что случилось?»
«Да так… Она в пятницу брала у меня ту синюю сумку, спортивную. Говорила, в спортзал. Я сегодня мимо того зала шла — он на ремонте закрыт. С неделю уже. Странно как-то».
Я посмотрел на ту самую сумку, висевшую на крючке в прихожей. Синюю. «Наверное, ошиблась, — сказал я. — Спасибо».
Положил трубку. Подошёл к сумке. Внутри пахло не потом, а какими-то новыми деньгами и бумагой. Я вытащил папку. «Медлаборатория». Внутри — анализы. Не общий крови, а всё то, что сдают для справки в бассейн. И ещё кое-что. Всё чисто. Дата — позавчера. В среду. В среду она сказала, что у них корпоративное обучение до вечера.
Руки вспотели. Я сунул папку обратно, точно так же. И пошёл варить себе кофе. В той самой немытой чашке.
Она вернулась в восемь. Румяная, будто с прогулки, а не с офисного кресла.
«Как обучение?» — спросил я, глядя в экран ноутбука.
«Нормально. Скучно. Позвонила Катя, кстати, — сказала она, разуваясь. — Про сумку какую-то. Ты не знаешь, о чём?»
«Не-а».
Она прошла на кухню. Через минуту раздался звук посудомойки. Моей чашки. Я поднялся и подошёл к дверному проёму.
«Марин. А где ты в среду была? На самом деле?»
Она не обернулась. Продолжала расставлять тарелки. Спина стала очень прямой.
«Я тебе сказала. Что за допрос?»
«Потому что я нашёл анализы. В твоей сумке. Из лаборатории. Зачем?»
Она медленно закрыла дверцу посудомойки, вытерла руки. Повернулась. Лицо было не испуганным. Оно было… раздражённым. Как будто я отрываю её от важного дела.
«Ты роешься в моих вещах? Это что, новый уровень?»
«Просто ответь на вопрос».
«У нас на работе проверяли! Внеплановая комиссия! Все сдавали! Доволен?» — голос её взлетел, стал визгливым. Она так никогда не кричала. Она всегда говорила тихо. Это была не она.
«Хорошо, — сказал я. — Хорошо».
Я не спал ту ночь. Лежал и думал о том, как изменился звук её дыхания во сне. Оно стало ровным, безмятежным. Как у человека, который наконец-то нашёл своё место.
Утром, пока она была в душе, я взял её старый телефон, который она использовала как плеер для пробежек. Пароль не изменился — день рождения её собаки, умершей пять лет назад. В заметках был адрес. «ЖК «Лебединый», корпус 4». И время: «четверг, 15:00». Это был сегодняшний день.
В 14:30 я уже сидел в машине напротив этого «Лебединого». Дорогой, стеклянный. В 14:58 из такси вышла она. И не одна. С ней был мужчина. Высокий, в лёгкой дублёнке, седина. Он что-то сказал, она засмеялась — резко, громко, неестественно. Он положил руку ей на спину, чуть выше поясницы. Не интимный жест. Скорее, направляющий. Как ведут лошадь в стойло. Они зашли.
Я не рычал, не бил кулаком по рулю. У меня просто пересохло во рту. Я завёл машину и поехал в офис. Сел за свой стол и три часа тупо смотрел в экран, не видя цифр.
Вечером я не выдержал. Я спросил в лоб, уже без тактики.
«Марина. Кто этот мужчина из «Лебединого»?»
Она замерла посреди комнаты с полотенцем в руках. Потом медленно повернулась.
«Ты следил за мной».
«Да. Следил. Кто он?»
Молчание повисло не густое и липкое, а какое-то ломкое. Хрупкое.
«Это консультант, — наконец сказала она. — По финансам. Я думаю… я думаю о своём деле. О студии. Не хотела тебя грузить, пока всё не ясно».
«В четверг в три дня? У него дома? Финансовый консультант?» — мои слова звучали плоскими, как доска.
Её лицо исказилось. Не от стыда. От злости. Настоящей, белой.
«А что, мне теперь отчитываться за каждый шаг? Ты за семь лет ни разу не спросил, о чём я мечтаю! Ты знаешь, как меня зовут мой босс? Ты в курсе, что я уже год хожу на курсы? Нет! Тебя интересует, оплачен ли интернет и почему я опять купила не тот сыр! Я для тебя — функционал!»
Она выпалила это на одном дыхании. И добавила, уже тише, с каким-то странным торжеством:
«А он… он меня видит. Он слушает. Он говорит, что у меня есть талант».
«Понятно, — сказал я. — Талант. А как его зовут-то, этого пророка?»
«Его зовут Виктор. И это не твоё дело».
На том и разошлись. Она хлопнула дверью спальни. Я остался на кухне, с тем самым ощущением пустоты под рёбрами. Только теперь оно было размером со всю комнату.
Дальше было как в тумане. Я нашёл его в соцсетях. Виктор. Не консультант. Фотограф. Вернее, так было написано. Снимки хорошие. Путешествия. Дорогие рестораны. И одна фотография, сделанная в нашем ботаническом саду. Месячной давности. На заднем плане, у пруда, силуэт в синем плаще. Я этот плащ выбирал вместе с ней. Она говорила, что он «как у детектива из сериала».
Я не нанимал детективов. Я просто начал жить на автопилоте. Ходил на работу. Говорил с ней о счётчиках. А сам думал об одном: что значит «он меня видит»? Что я должен был увидеть? Её новую помаду? Её новую тоску?
А потом она сама всё обрубила. Прямо за завтраком, разливая сок.
«Саш. Мне нужно уехать на неделю. В Питер. С Виктором. У него там съёмки. Я буду ему ассистировать».
Я поднял на неё глаза. «Как ассистировать? У тебя же работа».
«Я уволилась. Месяц назад».
И всё. Как констатация факта. «Завтра дождь».
Внутри у меня что-то оборвалось. И включилось. Холодный, ясный мотор.
«Понятно, — сказал я. — Удачи».
В день её отъезда я сделал то, на что не решался раньше. Я полез в её ноутбук. Нашёл переписку. Не с ним. С незнакомым номером. Кратко, сухо.
«Документы у нотариуса. Ждёт. Подпись образца прилагаю».
«Страховой полис. Аннуитетный. Готов. Нужна только подпись мужа при „несчастном случае“».
«Квартиру оценили. Сумма достаточная для покрытия всех долгов В. после закрытия его ИП».
Долги. ИП. Аннуитет. Кусочки пазла, которые я не собирал, вдруг щёлкнули и сложились в уродливую, но чёткую картину. Это был не роман. Это был план поглощения. Меня, моей квартиры, моей жизни — как ресурса для спасения какого-то прогоревшего ИП Виктора.
Самое страшное было не в этом. Самое страшное было в том, как она обо мне писала. «Муж». Не «Саша». Не «он». «Муж». Как объект. Как препятствие, которое нужно грамотно обойти.
Она вернулась через неделю. С загаром и новой сумкой. Дорогой.
«Как съёмки?» — спросил я.
«Прекрасно. Непередаваемо». Она улыбалась. Искренне. Такой улыбки я не видел у неё года три.
«Виктор — гений, — продолжала она, разбирая чемодан. — Он столько всего знает. И у него такие связи…»
«Марина, — мягко перебил я. — А долги у него большие?»
Она замерла с блузкой в руках. Весь воздух из комнаты будто выкачали.
«Что?»
«Долги. У его ИП. Которое вот-вот закроют. И для которого нужны деньги. Мои деньги. От продажи моей квартиры. Или… страховки».
Она медленно опустила блузку. Лицо стало каменным.
«Ты… что ты наделал?»
«Я ничего не сделал. Я просто начал видеть. Как твой Виктор».
Она смотрела на меня несколько секунд. Потом странно, по-детски, всхлипнула.
«Ты ничего не понимаешь! Он… Мы… У нас есть план! Мы откроем свою студию! А здесь… здесь я задыхаюсь!»
«И чтобы не задохнуться, нужно было оформить на меня страховку от несчастного случая? Через поддельную подпись?» — мой голос звучал тихо, почти спокойно.
Она не ответила. Она просто села на кровать и закрыла лицо руками. Плечи вздрагивали. Но я уже не верил в эти слёзы. Я видел за ними расчёт. И страх провала.
«Знаешь что, — сказал я. — Уезжай к нему. Сегодня. Бери свои вещи и уезжай».
Она подняла голову. Глаза были сухими. Красными, но сухими.
«А квартира…»
«Забудь. Про страховку забудь. Про всё забудь. Если ты исчезнешь из моей жизни прямо сейчас — я не пойду в полицию с этими скриншотами. Считай, мы квиты».
Она смотрела на меня, словно впервые видела. Потом медленно кивнула.
Она упаковала два чемодана за час. Ни слова. На прощание обернулась в дверях.
«Я правда тебя любила, Саша».
«Да, — сказал я. — Когда-то. Пока не появился тот, кто «видит»».
Она ушла. Я сменил замки на следующий день.
Иногда я думаю: а что если бы я промолчал? Если бы сделал вид, что верю в её «студию»? Сколько бы у меня осталось? Год? Месяц? До какого-нибудь «несчастного случая» в гараже?
Не знаю. И знать не хочу. Теперь я живу один. И мою чашки сразу. Сам. Это мой главный ритуал безопасности. Банально, зато честно.
А у вас был момент, когда одна мелкая, дурацкая детять (вроде немытой чашки) открыла вам глаза на всё? Или, может, вы наоборот, чувствовали себя тем, кого «перестали видеть»?