Есть такая точка в отношениях. Она похожа на щелчок. Не громкий, почти неслышный. Но после него всё начинает говорить другим голосом. Даже собственный чайник на плите свистит как-то предательски.
Тот день начался с грохота. Максим, мой девятилетний снаряд, гонял по коридору новую машинку на радиоуправлении, врезаясь в плинтусы. Алёнка, шести лет от роду, орала, что это мешает ей рисовать принцессу. Я стоял у плиты, жарил яичницу и смотрел, как Катя собирается. Она застёгивала серёжку — те самые мелкие жемчужины, которые я ей подарил лет пять назад, кажется, после рождения Алёнки.
— Ты сегодня на машине? — спросила она, не глядя, поднося к зеркалу вторую серёжку.
— Да. А что?
— Так, подумала. У меня планерка в одиннадцать, могу на метро. Машину можешь забрать из сервиса после трёх?
— У меня совещание в три тридцать.
— А. Ну ладно. Я как-нибудь сама.
Она прошмыгнула на кухню, поцеловала макушки детям, взяла со стола ланч-бокс.
— Всё, я побежала. Вечером у Макса английский, не забудь.
Дверь захлопнулась. В тишине, которая вдруг обрушилась после её ухода, я услышал только писк машинки Максима. «Пи-пи-пи-пи» — она пятилась задом от ножки стула.
Щелчок.
Я вывел детей, сел в машину. Запустил двигатель. И понял, что не могу тронуться. Просто сидел и смотрел на серый ноябрьский асфальт нашего двора. Словно ждал какого-то знака. Знак пришёл через открытое окно со стороны пассажирского сиденья.
— Дмитрий? Дмитрий Александрович?
Я повернул голову. К машине, согнувшись, семенила Валентина Семёновна с авоськой, из которой торчал багет. Наш местный летописец. Её лицо было похоже на экран, на котором только что включили драматический сериал.
— Здравствуйте, — буркнул я.
— Я вас подожду минутку, — сказала она, уже открывая дверь и усаживаясь на пассажирское сиденье. От неё пахло ванилью и старой квартирой.
— У меня работа, Валентина Семёновна.
— Работа подождёт. Это важнее. Про Катю.
Мир не остановился. Он сузился до размеров салона моей семилетней иномарки, до запаха ванили и до её голоса, который стал тихим и значительным.
— Я, конечно, не люблю лезть не в своё дело. Но вы же хороший человек. Мой покойный муж, царство ему небесное, всегда говорил: «Валя, молчание — это тоже позиция. И часто — подлая». Так вот. Я уже не первый раз вижу, как Катерину подвозят.
— Кто подвозит? — спросил я. Мой собственный голос прозвучал откуда-то издалека.
— Мужчина. Молодой. На чёрной машине. Не «Ладе», нет. С иномаркой. В прошлый вторник она вышла от него — прости Господи — с мятым воротником. Сегодня утром, вот только что, он опять её высадил у угла, у почтовых ящиков. Она шла пешком до подъезда, а он стоял и смотрел ей вслед. Как в кино.
Я посмотрел на её авоську. Багет был тщательно завёрнут в целлофан.
— Вы уверены, что это была Катя?
— Дмитрий, я в очках, но не слепая. У неё же эта походка… как у цапли, немного. Извините. Но я бы хотела, чтоб моя Лиза (её дочь, которая в Испании, прим. автора) была за таким мужем, как вы. А не…
Она не договорила. Просто вздохнула, вылезла из машины и, кивнув, поплёлась к подъезду. Я отъехал, вывернул на проспект и через пятьсот метров врезался в «паву» — длинную вереницу машин, вставших в пробке. И сидел. И смотрел на светофор, который мигал жёлтым, жёлтым, жёлтым. Как будто не мог решиться, что дальше — красный или зелёный.
В офисе я налил себе кофе, сел за стол. На экране застыла строка кода. Я её писал вчера. И не мог вспомнить, что она делает. Совсем. В голове вертелась только одна фраза: «…с мятым воротником». Это была не картинка. Это был звук. Шорох ткани. Хлопок. Смятого воротника.
Я позвонил Кате. Она подняла трубку сразу.
— Алло? Дим, что-то случилось?
— Нет. Всё нормально. Ты где?
— На планерке. Я же говорила.
— Ага. Извини.
— Ты странный. Ладно, мне надо.
Она положила трубку. Фраза «ты странный» прозвучала как медицинский диагноз.
Дальше было два дня абсурда. Я вёл себя как персонаж из плохого детектива. Проверял, пахнет ли её одежда чужим табаком (она не пахла). Заглядывал в телефон, когда она была в душе (он был заблокирован). Спрашивал у семилетнего сына:
— Макс, а к маме на работу кто-нибудь приезжает? Мужчины?
— Приезжает дядя Игорь, — серьёзно сказал Макс, не отрываясь от планшета.
— Какой Игорь? — у меня перехватило дыхание.
— Ну который пиццу привозит. С ананасами.
Я понял, что схожу с ума. И решил остановиться. Нет, не поговорить. Следить.
В пятницу я сказал, что еду в командировку на один день в Подольск. А сам с утра забился в соседнем дворе, откуда был виден наш подъезд. Я взял термос с кофе, бутерброды и чувствовал себя законченным идиотом. Часы текли медленно. Я видел, как выходит сосед-алкаш. Как уезжает Валентина Семёновна с той же авоськой. Как гуляют с собакой.
Катя вышла в час дня. Не в пальто, а в том самом коротком пуховике, который она считала неудобным, но тёплым. Она оглянулась, достала телефон, что-то написала. И пошла не к остановке, а в противоположную сторону, к новым корпусам.
Я шёл за ней на почтительной дистанции, прячась за машинами. Мне было стыдно. И невыносимо интересно.
Она зашла в «Шоколадницу». Я прижался к витрине магазина «Всё для рыбалки» через дорогу. И увидел. Он уже сидел за столиком. Высокий. В свитере, не в пиджаке. Он встал, когда она подошла. Обнял её. Не по-дружески. Рука его легла ей на поясницу, чуть ниже, на сам изгиб. И задержалась. Она не отстранилась. Она положила голову ему на плечо. На одну секунду. Потом они сели.
Я стоял у витрины, за которой лежали на зелёном искусственном мху блёсны и спиннинги, и пытался найти в себе хоть что-то. Злость. Ярость. Боль. Была только ледяная, кристальная ясность. Вот они. Вот столик номер четыре. Вот официантка подходит. Вот он смеётся, откинув голову. Вот она поправляет волосы. Знакомый жест. Только сейчас — для него.
Я не помню, как дошёл до машины. Помню, что включил подогрев сидений, хотя не мёрз. Просто трясло.
Вечером дома пахло жареной картошкой. Катя была на кухне.
— Как Подольск? — крикнула она.
— Нормально, — сказал я, снимая обувь. — Скучно.
— Ага. У нас тут день был весёлый. Макс в школе подрался.
— И кто победил? — спросил я, заходя на кухню.
Она стояла ко мне спиной, помешивая что-то на сковороде. На том месте, куда ложилась его рука, сейчас был привязан её клетчатый фартук.
— Победил, конечно, наш бульдозер. Уверенность в себе — это не про нас, — она обернулась и улыбнулась. Улыбка была обычной, домашней, с усталостью в уголках глаз. И это было самое страшное. То, как мирно могло уживаться в одном человеке это — и то, что я видел днём.
Разговор случился сам. Не планировал. После ужина, когда дети заснули, мы пили чай. Она рассказывала про какую-то глупую историю в офисе. Я смотрел на её рот. И вдруг спросил:
— Кать, а кто такой Игорь?
Она замолкла на полуслове. Не побледнела. Не вспыхнула. Просто перестала жевать печенье.
— Какой Игорь?
— Ну, который не пиццу привозит.
Она медленно поставила чашку. Звук фарфора о стекло стола был очень громким.
— Ты следил за мной?
— Соседка видела. Неоднократно. С чёрной машиной. С мятым воротником.
Я произнёс это ровным, почти бюрократическим тоном, как будто зачитывал протокол.
Она засмеялась. Коротко, сухо.
— Ага. Валентина Семёновна. Надо было догадаться. Ну да. Видела. И что?
— И что? — эхом повторил я. — Всё. Просто «и что»? Кто он?
— Коллега. Сергей. Мы вместе ведём проект.
— Проект по целованию в «Шоколаднице»?
Она резко встала, и стул заскрипел.
— Не надо вот этого вот! Ты хочешь скандала? Получишь. Да, он коллега. Да, я с ним обедаю. Да, он мне нравится. Потому что он меня видит! Он спрашивает, какую музыку я слушаю! А ты когда в последний раз спрашивал, что я думаю? О чём-то, кроме графика прививок и того, почему в ванной вечно мокрый коврик?
Она говорила быстро, отрывисто, без слёз. Словно зачитывала список претензий, который долго хранила в ящике стола.
— И что? Тебе мало? — спросил я, и мой голос наконец дал трещину. — Дети, квартира, совместная жизнь — это для тебя «мало»? Для полного счастья не хватало комплиментов про музыку?
— Не хватало тебя! — выкрикнула она. — Тебя живого! А не того, кто приходит, жрёт ужин, смотрит сериал и засыпает. Мы с тобой стали счётчиком Киловатт. Тикаем в одной коробке на стене и фиксируем расход. Всё.
Мы стояли друг напротив друга посреди нашей кухни, заваленной детскими раскрасками и немытой посудой. И этот быт, который, как я думал, нас скрепляет, вдруг стал доказательством её правоты.
— Ты с ним спишь? — спросил я прямо.
Она отвернулась, посмотрела в окно на тёмный квадрат ночного двора.
— Нет. Но хотела бы.
Это было честно. Настолько честно, что от этой честности нечем было дышать.
Что было дальше? Не было громких «всё кончено». Не было сборов чемоданов. Была тяжёлая, утомительная работа под названием «разруливание». Мы пошли к психологу. Не потому что верили в чудо, а потому что иначе пришлось бы объяснять детям, почему папа спит на диване. На приёме мы говорили правильные слова: «кризис», «выгорание», «потеря контакта». Психолог, женщина с усталыми добрыми глазами, кивала и давала задания: «напишите три вещи, за что цените друг друга».
Она написала, что я надёжный и хороший отец. Я написал, что она прекрасная мать и у неё отличный вкус в сериалах. Мы обменялись листочками, прочитали и поняли, что говорим о хороших соседях. Не о любви.
Катя уволилась. Сергей звонил раз пять. Она сказала мне об этом сама, стоя на балконе с телефоном в руке: «Держись, тварь, сейчас будет тяжёлое».
— И что ты ему сказала? — спросил я.
— Что у меня аллергия на его одеколон. И что у моего мужа совещание в три тридцать, и ему не до его детских проблем.
Это было похоже на шутку. Но прозвучало как перемирие. Хрупкое.
Прошло полгода. Мы всё ещё ходим к психологу. Иногда по ночам, когда она спит, я смотрю на неё и думаю: а где она сейчас? Ушла ли она от того столика в «Шоколаднице»? Или просто перенесла его сюда, в нашу спальню, и теперь мы втроём — я, она и его тень, которая учит меня задавать правильные вопросы?
Валентина Семёновна поймала меня на прошлой неделе у мусоропровода.
— Ну как, мир в семье? — спросила она, сияя.
— Вооружённый нейтралитет, Валентина Семёновна, — ответил я.
— Это тоже результат, — кивнула она, как стратег, и потрепала меня по плечу.
Она не знает, что этот «нейтралитет» каждый день требует работы. Что доверие — это не сломанный гаджет, который можно починить. Это рассыпанная на тысячи осколков ваза. Можно склеить. Будет даже почти как целая. Но воду уже не держит. Только для вида. И каждый день ты смотришь на эти швы и думаешь: а если налить погорячее — выдержит?
Я не знаю, выдержит ли. Знаю, что теперь я спрашиваю её не только про мокрый коврик. А она иногда, совсем редко, целует меня первая. Не потому что надо. А потому что, кажется, снова захотела.
И, может быть, этого пока достаточно. Просто захотеть снова. Даже через все эти осколки.
---
А у вас в отношениях был момент, после которого всё зазвучало по-другому? Не громкая измена, а вот такой тихий, неуместный вопрос, откровение соседки или найденный в кармане чужой чек — что перевернуло всё с ног на голову? И главное — что вы делали, когда поняли, что склеивать уже поздно, а бросать — ещё рано?