Ключи Ольга отдала сама. Добровольно, с улыбкой и даже с некоторым облегчением — наконец-то пустующая двушка на окраине будет кому-то нужна. Сестра Вика стояла на пороге с мужем Геннадием, двумя детьми и тремя сумками, набитыми до отказа. Лицо у неё было измученное, глаза красные.
— Оленька, ну месяца два, правда, — шептала Вика, прижимая к груди младшую дочку. — Нам вот-вот дадут социальное жильё, обещали в администрации. А съёмная квартира — это грабёж, понимаешь? Мы просто не тянем больше.
Ольга кивнула. Конечно, понимала. Сама когда-то снимала угол за три тысячи и ела макароны две недели подряд. А квартира действительно пустовала — досталась от бабушки, но жить там Ольга не собиралась. У неё была своя, в центре, поближе к работе. Эту берегла как запасной вариант. Или просто держала на всякий случай.
— Живите, конечно, — сказала она и протянула один комплект ключей. Второй оставила себе — на всякий случай. — Только коммуналку, Вик, оплачивайте сами, ладно? Я же не могу за всех.
— Само собой! — воскликнул Геннадий, хлопнув её по плечу. — Мы ж не звери какие. Всё будет по-честному.
Они вошли в квартиру шумно, с радостными криками детей и грохотом сумок. Ольга постояла на пороге, помахала рукой и ушла. Думала, ненадолго же.
В детстве Вика всегда была «младшенькой». Той, кого жалели, кому прощали, за кого заступались. Ольга привыкла быть ответственной: учиться на пятёрки, помогать по дому, не расстраивать маму. Когда родители умерли один за другим, Ольга закончила институт на красный диплом и устроилась в хорошую компанию. Вика едва дотянула до среднего балла, вышла замуж в двадцать и родила первого ребёнка через полгода.
«Оле везёт», — говорила мама, когда была жива. И Ольга невольно чувствовала вину. Как будто её успех — это чья-то несправедливость по отношению к сестре.
Теперь эта вина снова поднималась откуда-то из глубины.
Первые три месяца всё шло нормально. Вика звонила раз в неделю, благодарила, обещала, что вот-вот решится вопрос с жильём. Квитанции приходили на имя Ольги, и она несколько раз спрашивала:
— Вик, ты платишь за коммуналку?
— Конечно! Что ты, Оль, мы же договорились.
Проверять казалось неловко. Как будто ты не веришь родному человеку. Ольга откладывала квитанции в папку, не открывая. Работы было много, некогда разбираться.
Потом звонки стали реже. А в конце полугода Вика и вовсе перестала брать трубку. Ольга начала нервничать. Написала сообщение: «Вик, как дела? Когда съезжаете?»
Ответ пришёл через два дня: «Оль, прости, завал на работе. Скоро решим всё, не переживай».
Ольга переживала. Тем более что на почте ей вручили уведомление о задолженности по коммунальным платежам. Сумма была приличная — почти двадцать тысяч. Она открыла папку с квитанциями. Все — неоплаченные. За полгода. Руки задрожали.
Позвонила Вике сразу.
— Вика, ты платила за коммуналку?
— Ой, Оль, ну знаешь, у нас тут такой кавардак, — виновато протянула сестра. — Геннадий с работы уволился, детям врачи нужны… Мы просто не успели. Но мы заплатим, честное слово.
— Когда заплатите?
— Ну… скоро. Как деньги появятся.
Ольга сжала зубы. Заплатила сама. Двадцать тысяч с её зарплаты — это было ощутимо. Но ладно. Семья. Поможет же.
Прошёл ещё год. Вика так и не съехала. Обещанное социальное жильё превратилось в призрак, о котором никто больше не вспоминал. Ольга приезжала к квартире дважды — оба раза её встречали холодно, как назойливого проверяющего. Геннадий открывал дверь в майке и треках, смотрел недовольно:
— Что приехала? Мы ж договорились, что живём тут.
— Я просто хотела узнать, когда вы съедете, — мягко говорила Ольга. — Вика обещала…
— Да обещала она, обещала! — передразнил он. — Ты думаешь, нам тут сладко? Куда нам съезжать-то?
Вика выходила из комнаты, вытирая руки о фартук, и виновато улыбалась:
— Оленька, ну потерпи ещё чуть-чуть. Мы правда ищем.
Только поиски эти были какие-то вялые и незаметные. Ольга уходила с чувством, что её просто отфутболили. Снова.
В том же году набежала ещё одна задолженность. Потом ещё одна. Ольга платила молча, потому что иначе отключили бы свет и воду. А дети Вики — её племянники всё-таки. Разве можно оставить их без света?
Каждый раз, выкладывая очередную сумму, она ловила себя на мысли: «Может, я действительно должна помогать? Мне ведь повезло больше». И снова — эта удушающая вина.
На третий год случилось то, что перевернуло всё.
Ольга листала соцсети в обеденный перерыв и наткнулась на пост Вики. Фотография их — бабушкиной! — квартиры. Новые шторы, переставленная мебель, цветы на подоконнике. Подпись: «Наконец-то обжились в своём гнёздышке! 🏡❤️ Домашний уют — это так важно».
Тридцать семь лайков. Комментарии: «Какая красота!», «Вика, у тебя золотые руки!», «Повезло вам с квартирой».
Ольга перечитала подпись три раза. «В своём гнёздышке». Своём.
Она закрыла телефон и посмотрела в окно. В груди что-то сжалось — не от злости даже, а от какого-то горького недоумения. Как можно?
Позвонила тётя Зина на следующий день:
— Оленька, а твоя сестра говорит, что квартира теперь их. Хвастается, что ты им её подарила.
— Что?!
— Ну да. Геннадий всем во дворе рассказывает. Мол, Ольга богатая, ей не жалко, вот и отдала квартиру младшей сестре. Говорит, что у тебя три квартиры.
— У меня две квартиры, тётя Зин. Две. И одна из них — эта.
— Так я ж понимаю, дочка. Просто хотела тебя предупредить.
Ольга приехала в тот же вечер. Открыла дверь своим ключом — на всякий случай она оставила себе запасной комплект. Вика сидела на диване с чашкой кофе и листала журнал. Телевизор работал вполголоса.
— Вика, ты написала в соцсетях, что эта квартира ваша.
Сестра не вздрогнула. Даже не оторвалась от журнала.
— А что такого? Мы же тут живём. Давно уже. По сути, это наш дом.
— По сути? — голос Ольги стал тише, но жёстче. — Это моя квартира. Моя, понимаешь?
— Ну формально — да, — Вика наконец подняла глаза. В них не было ни стыда, ни смущения. — Но мы обжились. Дети тут выросли, друзья у них здесь. Школа рядом. Ты же не выгонишь нас?
— Я подам в суд.
Вика усмехнулась. Усмехнулась так, словно Ольга сказала что-то детское и наивное.
— Подавай. Только знаешь, сколько это займёт времени? Год? Два? И потом все узнают, что ты выгоняла родную сестру с малолетними детьми. Тётя Клава узнает. Наша мама узнает.
Ольга замерла.
— Мама умерла восемь лет назад.
— Ну, её подруги тогда. Все в деревне узнают. Что ты за сестра такая бессердечная.
— Ты мерзавка, — тихо сказала Ольга.
— Я реалистка, — ответила Вика и вернулась к журналу. — Закрой дверь, когда уйдёшь. Сквозняк.
Ольга вышла и села в машину. Села и просто сидела минут десять, глядя в одну точку. Потом достала телефон и набрала номер юридической консультации.
Юрист была женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и ровным голосом.
— Подавать иск можете, — сказала она, изучив документы. — Право на вашей стороне. Но готовьтесь к тому, что это будет непросто. Не юридически — морально. Вы уверены?
— Нет, — честно призналась Ольга. — Но я больше не могу.
— Тогда собирайте все квитанции, все доказательства того, что вы оплачивали коммунальные услуги. Переписку, если есть. И готовьтесь к тому, что семья может от вас отвернуться.
Ольга кивнула. Отвернётся так отвернётся. Хуже уже некуда.
Разбирательство растянулось на восемь месяцев. Вика наняла адвоката — где она взяла на это деньги, было загадкой, но, видимо, когда нужно, находятся средства.
В суде Вика сидела бледная, в строгом чёрном платье, с красными глазами. Рядом — Геннадий в костюме, за ними — их дочки, старшая лет тринадцати, младшая — десяти. Девочки испуганно смотрели по сторонам.
Ольга старалась не встречаться с ними взглядом. Это было больнее всего — видеть детей.
Адвокат Вики говорил долго и эмоционально:
— Моя доверительница и её семья прожили в этой квартире более трёх лет. Дети пошли в местную школу, обрели друзей, привыкли к району. Ответчица, то есть родная сестра Виктории, устно обещала передать квартиру в дар. Семья вложила собственные средства в ремонт, в обустройство. А теперь их выгоняют на улицу. Зимой. С несовершеннолетними детьми.
Вика всхлипнула в платок. Геннадий обнял её за плечи.
Ольга сжала кулаки под столом. Потом увидела, как Геннадий, прикрывая жену, быстро подмигнул своему адвокату. Самодовольно, почти торжествующе.
И внутри что-то окончательно переломилось.
— У вас есть что сказать? — спросила судья.
Ольга встала. Голос дрожал, но она продолжала:
— Я отдала сестре ключи на два месяца. Два. Прошло три с половиной года. Я оплатила за это время коммунальные услуги на сто семьдесят тысяч рублей. Вот квитанции. Все. До последней копейки. Я ни разу не получила ни рубля обратно. Я просила съехать. Десятки раз. Мне обещали. И обманывали. Я люблю свою сестру. Но я больше не могу быть той, кого удобно использовать.
Судья внимательно изучила стопку квитанций. Потом документы на квартиру. Потом посмотрела на Вику:
— У вас есть доказательства устной договорённости о дарении? Свидетели? Переписка?
Адвокат замялся:
— Это была семейная договорённость, ваша честь…
— То есть доказательств нет. — Судья сняла очки. — Решение суда: выселить семью Виктории Сергеевны из квартиры, расположенной по адресу… в течение тридцати дней с момента вступления решения в законную силу.
Вика закричала. Геннадий вскочил, пытался что-то говорить, но судья уже удалялась.
Ольга вышла из зала. На улице был февраль, холодный ветер, серое небо. Она вдохнула морозный воздух — полной грудью, будто всплыла после долгого погружения.
Легче не стало. Но дышать можно было.
Тётя Клава позвонила через неделю. Плакала в трубку, называла Ольгу жестокой, бесчеловечной, требовала забрать иск, пока не поздно.
— Детей на улицу выгоняешь! Родную сестру! Как ты можешь?!
— Тётя Клав, — Ольга говорила спокойно, хотя внутри всё сжималось, — я три года платила за них. Три года слушала обещания. Я не жестокая. Я просто устала быть той, кого можно обманывать без последствий.
— Мама твоя в гробу перевернётся!
— Мама умерла восемь лет назад и не знает, что происходит.
— Ты бессердечная!
Ольга медленно выдохнула:
— Возможно. Но моё сердце больше не выдерживает.
Положила трубку. Тётя Клава больше не звонила.
Вика съехала ровно через месяц. Квартиру оставила в ужасном состоянии: обои изорваны в нескольких местах, линолеум в пятнах от фломастеров и пластилина, в углах мусор, на стенах — детские рисунки маркером.
Ольга ходила по пустым комнатам и рассматривала эти рисунки. Домики. Цветочки. Принцессы. На одной стене — неровными буквами: «Здесь жила Катя».
Она закрыла глаза, потом открыла и позвонила в клининговую компанию.
Уборка обошлась в тридцать тысяч. Косметический ремонт — ещё в пятьдесят. Потом она наняла агентство и сдала квартиру молодой паре. Двадцать пять тысяч в месяц, чистыми.
Каждое пятнадцатое число на карту приходили деньги. Через полгода она отбила половину затрат. Через год — всё.
Но радости не было. Была просто тишина.
Вика написала через девять месяцев. Ольга увидела сообщение утром, когда пила кофе на кухне.
«Оля, прости. Мы были не правы. Мы снимаем теперь однушку на Седьмой Линии, тесно, дорого, но хоть крыша над головой есть. Геннадий нашёл работу. Дети привыкли. Я долго думала, писать ли тебе. Наверное, ты меня ненавидишь. И имеешь право. Я повела себя ужасно. Я не прошу прощения — не заслуживаю. Просто хотела, чтобы ты знала: я поняла. Поздно, но поняла».
Ольга читала и перечитывала. Потом посмотрела на телефон — пальцы зависли над клавиатурой. Можно ответить. Можно простить. Можно попытаться восстановить хоть что-то.
Но внутри была пустота. Не злость — именно пустота. Слишком много всего было сказано и сделано. Слишком много боли.
Она удалила переписку и закрыла телефон.
Может быть, когда-нибудь она простит. Но забывать — нет. Некоторые уроки нужно запоминать навсегда. Некоторые границы — охранять.
Прошло ещё полгода. Ольга сидела у себя дома, у окна, с чашкой остывающего кофе. За стеклом — вечерний город, оранжевые огни, чьи-то окна, чьи-то жизни.
Она подумала о Вике. О племянницах, которых, наверное, больше не увидит. О том, как легко порвать связи и как невозможно склеить их обратно.
Жалела ли она?
Не знала.
Но когда утром на карту снова пришли двадцать пять тысяч, она посмотрела на уведомление и подумала: «Я защитила своё. Не из жадности. Из самоуважения».
И этого было достаточно.
Иногда защищать свои границы — это не жестокость. Это просто честность перед самой собой.
Даже если честность обходится в потерянную семью.