Мужик. Никто и не сомневался. Но удачи этому мужику судьба отмерила немного. А может, наоборот – все и сразу, не размениваясь на мелочи: Ирку Петрову. Все остальное, даже квартира о пяти комнатах с железной городской пропиской – сущая ерунда по сравнению с таким богатым даром, как Ирка.
Ну где бы он еще такую нашел? В лучшем случае, дурищу какую, потихоньку спивавшуюся с Лешкой на пару, в худшем - ушлую хитрованку. Заманила бы хитрованка Леху в свои нейлоновые, неоновые сети, запутала, вытребовала бы от него заветную роспись в Загсе, а потом отжала бы себе жирный кусок от Лехиных хором, да и отчалила восвояси. Отжала бы больше, да старшие братовья живы и здоровы пока. Не дадут. Наверное, если у хитрованки покрепче связей не найдется в криминальном мире.
Иринка же была нормальной. Той самой породой работящих лошадок, которых понукать не надо – везут себе молча, куда следует.
В первую очередь, Ирка нашла себе другую работу. Милостей от природы не ждала. Устроилась в магазинчик, удачно расположенный рядом с домой, небольшой, неказистый, подсобной рабочей. Хозяин, из «бывших лихих», ныне раскаявшийся и воцерковленный человек, был не вредным, с пониманием. Видел – девчонка без опыта, потому и не придирался особо. Платил вовремя. Платил нормально – на жизнь Ирке хватило бы одной, с её-то потребностями.
Но теперь у Ирки был «Лёшик». А Лешика Ирка любила. А любить в Иркином понимании, значить кормить, холить и всячески лелеять, как запущенное, иссохшее растение. Кстати, растения Ирка тоже очень любила, и вскоре на всех окнах квартиры развела целую оранжерею. Сначала из неприхотливых, корешками и листочками натасканных с работы, с аптеки и даже больницы, а потом и капризуль, вроде орхидей и «некурящих» фиалок, которые незадачливый Лешка дарил ей вместо непрактичных, хоть и сказочно красивых веников из цветочного магазина.
Ирка выкрасила кухню в нежно-голубой цвет, повесила белые, в ультрамариновый цветок, веселенькие шторки, купила блестючий чайник и вычистила до блеска щербатую, коричневую от грязи и копоти посуду.
Теперь у Ирки было свое собственное место силы, где она из ничего творила кулинарные шедевры, сначала по рецептам бывалых коллег-продавщиц, а после – по внутреннему наитию, согреваемому любовью к ближнему.
Тощий Леха садился на краешек стула с вязаной накидушкой, прикрывающий убогость и колченогость потасканной мебели, и с благоговением наблюдал, как опрятная Ирка наливает в широкую тарелку суп. Как режет хлеб. Кладет ложку и горчицу. Как мелко крошит зеленое луковое перо, выращенное на свежеокрашенном подоконнике.
- Можно кушать? – спрашивал Леха.
Ирка кивала утвердительно и присаживалась к столу сама.
Леха вкушал суп, как амброзию. Вкушал и думал, что попал в рай на земле. А еще он думал, что совершенно не заслуживает такого ослепительного счастья. А еще он думал, что будет делать, когда Саша вернется с вахты. Но это полбеды. Вот непонятно, что же делать, когда вернется из заключения Боря. Эти вопросы мучили Лешку и мешали ему жить и думать о более насущных вещах, например, как на нормальную работу устроиться, а не бегать по шарашкам.
Он, вроде бы неглупый парень, не ленивый, действительно выносливый, как маленький отважный шерп, совершенно не умел жить по-человечески. Не знал толком цен в магазине. Не умел откладывать копейку на черный день, не понимал ничего в хозяйственных делах. Его даже за хлебом не отправить – купит не то, что надо, и радуется. Простодыра, честное слово. Да еще и наивный. Сколько раз уже обманывали Леху, обсчитывали, ужас!
Устроится к какому-нибудь ухарю, столько тяжелой физически работы в одиночку перелопатит, на которую нормальный человек не согласится, не посмотрит даже, и что? Ухарь ему сущие гроши заплатит, а наш дурак и рад. Бежит домой, по пути всякой чуши в подарок Иришке своей нахватает, а то, что в холодильнике с утра пусто было, не вспомнит. С утра пусто в холодильнике! Мяса купи. Хлеба. Макарон! Или просто деньги Ирке отдай, она разберется! Нет. Зачем? На, Ирка, мишку плюшевого! Ну не дурак? А за стол садится. Привык, поросенок!
Ирка прощала. Прощала. Прощала. Голодным своего «Лешика» физически оставить не могла. Сама не заметила, как к ставке подсобной рабочей прибавила ставку продавца фасовщицы. Не заметила, как ноги покрываются сеточкой фиолетовых вен. Как руки уродуются цыпками и болят по ночам. Как подкрадывается нескончаемая усталость и уныние. Как пропадает желание любить Леху. Слушать. Кормить…
Когда нелады в семье, куда бежит жена? В первую очередь? К маме, конечно. Поплачет, пожалуется. Мама поймет, поддержит. В сумку продуктов кинет, банок, солений, варений. Денежку, сложенную вчетверо, тайком в карман сунет. Которая построже, еще и «навтыкает» неразумному зятю, чтобы понял, на ком женился и как полагается себя вести хозяину семейства. А уж если батя подключится, то до зятя еще быстрее дойдет простая житейская мудрость – приручил – отвечай! Скоро ведь дети пойдут – надо понимать, ёшкин-матрешкин!
А где Иркина мама? Что с ней? Кто б сказал, а? Со временем к Ирке пришло раскаяние. Ирку порой передёргивало даже: надо ж такой поганкой быть – родную матерь прав лишить! Отказаться от нее прилюдно. Разве можно так? Ведь не злодейкой была мама – глубоко несчастным человеком. И любила дочку. Просто неумело. Совсем, как Лешка, идиот. Сейчас бы поплакать матери в фартук со стершимися от времени маками на карманах, пожаловаться на непутевого, глядишь, совет бы дала какой. Не очень умный, наверное, но так ли это важно, в конце концов?
Главное сейчас – глупостей не наделать. Аккуратнее быть. Лешку к себе не шибко подпускать. Ребенок Ирке пока вовсе ни к чему. Не хочет Ирка ребенка. Не тот момент. Не случилось бы у нее с ребенком ерунды, как в свое время случилось у мамки с самой Иркой.
И она была аккуратной. Иркиной аккуратности способствовали ссоры с Лешкой. Никак не поддавался любимый, не внимал беседам, ни по-хорошему, ни по-плохому. Постоянной работы не было, с халтурок своих приносил он очень мало или совсем не приносил. Дома практически не бывал – вкалывал у частников на дачах, далеко от города, иногда чуть ли ни пешком возвращался – некоторые работодатели, посчитав Лешку за дурачка, даже на автобус денег не давали. Бог им судья, но ведь хоть капельку совести надо иметь?
Ирка все чаще ночевала на другой постели, и много плакала по ночам. Хуже не придумаешь – она одна тащит все! А ну-ка, попробуй за такой метраж заплатить? Одеться, опять же, надо? Надо! У Лехи зимние ботинки – одно название, о себе Ирка вообще молчит!
И проползли в их жизнь скандалы, сначала легкие, шепотом, а потом Ирка уже и на крик перешла. А этот, дундук, уставится в стенку и молчит! Посидит, помолчит, потом встает и уходит. Ирка поплачет, умоется, и тоже уходит.
И это можно было пережить, но как пережить Лехину развязку? После очередной ссоры вернулся домой под утро, пьяный в стельку. Пьяный – храбрый. Дерзит. Хамит. Обзывает. И самое страшное – выгоняет! Как собачонку! Знает ведь, что некуда Ирке податься, кроме как в свою глухую деревню уехать, знает это и пользуется положением. Вот какой мерзавец!
На утро проспится и ничегошеньки не помнит. Собирается на очередную шабашку молча, без завтрака. Естественно, обида! Ирка даже не выходит. Даже не здоровается. Леха дверью – тресь. Ирка в слезы. Ну что ж. Пожили, хватит. Надо собирать манатки и искать себе новое жилье. С Лешкой никакого счастья не будет!
А тут – медосмотр на работе. Торговля. Дело такое! Ну, пошла. А у гинеколога Ирку ждал оглушительный сюрприз. В общем, пока Ирка принимала решение об аккуратности, в ее чреве уже не аккуратненько так зародилась жизнюшка!
- Рожать будем?
Врач мыла руки. Помощница, молоденькая совсем девочка, вопросительно посмотрела на Ирку, приготовившись заполнять карточку. Ирка растерялась. Какое – рожать? Куда ей?
Эх, старая песня о главном. Чао, мочало, начинай сначала…
Ирка рожать отказалась. Врач даже уговаривать ее не стала – смысл? Много таких девчонок. У них на лице написано – приезжие, из деревни, квартиру снимают, в личной жизни не везет. Кавалеров теперь ребенком не привяжешь и на товарищеский суд не вызовешь. Эх, головы садовые…
Получив направление, Ирка поплелась домой. Вроде бы плевое дело, вон бабы на работе каждые полгода в больницу бегают, а душа болит, сжимается. Холод внизу живота. Страшно. Говорят, что на таком сроке там не ребенок, червячок! Не человек еще. Ну и переживать не за кого. Помучается вечерок, а потом и думать будет, что делать.
Леха приехал домой усталый. Бледный. Мается, слоняется по квартире. Ну, и наткнулся на Иркины сумки с вещами.
- Ты куда?
- На свободу, - Ирка отвечает.
Леха побелел.
- Ну и ладно.
Ирка – живой человек, неопытный. Задело, конечно.
- Ладно тебе? Зашибись… Поматросил и бросил, катись на все четыре стороны, да?
Леха глазами – хлоп, хлоп. Поморщился.
- Да никто тебя не бросал, чего начинаешь? Чё орёшь и орешь, и орёшь? Надо, так катись!
Ирка в рев!
- Катись, да? Вечно зенки налиты!
- Я не пил!
- А позавчера – пил! И из дома меня гнал! Что дурачка включаешь? Давай, давай, действуй, как хорошо придумал! Меня выгонишь, другую возьмешь, пусть она на тебя фигарит! А я, с ребенком на руках, куда я? Сволочина ты! Гадина!
Вот тут до Лехи дошло-о-о-о… Вот тут и Леха чуть не заревел, представив всю Иркину трагедию. Красный, как рак, расстроенный, ошарашенный, ошеломленный, перед Иркой на колени – хлоп.
- Ирочка, прости меня дурака! Я не такой. Вино все! Ирка, слова больше поперек не скажу. Все! Больше к этому паскудству даже не притронусь! На завод пойду, Ирка! Все! Все! Все! Кончили дурить! Жениться будем. К маме твоей знакомиться поедем! Ребеночка воспитывать будем, Ирка, лялечка моя! Прости!
Ну… Жениться, так жениться.
Ирка устало выдохнула. Обрадовалась. Во-первых: совесть чиста, и на аборт идти не надо. Во-вторых – цветы не нужно будет по соседям раздавать, а они – живые существа, и их жалко до слез, как и червячка, который зародился в животе. В-третьих – к маме. И не одна. С женихом. Официальным. Слава Богу, все будет теперь хорошо…