Жаркий июньский воздух над селом Светлогорск дрожал, будто расплавленный сахар. На берегу реки Увельки, в тени раскидистой ивы, сидели две девушки, чьи судьбы были сплетены с детства. Лиза, светловолосая и мечтательная, сжимала в руках потрёпанный блокнот со стихами. А Вера, дочь всесильного председателя, с холодным блеском в карих глазах, плела венок из ромашек. Ни одна из них ещё не знала, что этим вечером их дружба даст первую, едва слышную трещину, из которой вырастет чудовищная измена.
Жаркий июньский воздух над селом Светлогорск дрожал, будто расплавленный сахар. 1931 год выдался на редкость сухим, и даже река Увелька обмелела, обнажив глинистые берега, похожие на ржавые раны. На одном из таких берегов, в тени раскидистой ивы, сидели две девушки, чьи судьбы, казалось, были сплетены с самого детства так же неразрывно, как корни этого старого дерева с землёй.
Лиза запрокинула голову, глядя на проплывающие облака. Её светлые волосы, заплетённые в нехитрую косу, казались отполированными солнцем. В руках она сжимала потрёпанный блокнот с голубой обложкой.
— Слушай, Вер, — её голос был тихим, задумчивым. — Я вчера новое написала. «Под солнцем колким, словно иглы сосен…» Нет, стой. «Под солнцем колким, что слепит глаза, дымится земля…»
Вера, сидевшая рядом, ловко плела из ромашек венок. Её движения были точными, быстрыми. В отличие от воздушной Лизы, Вера казалась высеченной из крепкого местного гранита — тёмные, строгие волосы, собранные в тугой пучок, пронзительные карие глаза, в которых всегда горел огонь нетерпения. Она фыркнула, даже не взглянув на подругу.
— Опять своё бормочешь. Земля дымится… От жары, а не от твоих чувств. Пора бы уже понять, Лизавета, стихами сыт не будешь. Вот мой отец говорит: сейчас время сильных. Кто смел, того и тапки. Или каша. Что там у них в поговорке…
— Кто смел, того и шишки, — автоматически поправила Лиза, но сразу же умолкла, поймав насмешливый взгляд Веры.
— Видишь? Даже поговорки не знаешь толком, всё в своих облаках летаешь. — Вера вонзила стебель очередного цветка в почти готовый венок. — Скоро жатва начнётся. Работать пойдём все. И твоему Алексею будет не до рифм. Хотя его матери, нашей уважаемой Анне Семёновне, конечно, легче — за складом присматривать, учёт вести. Место тёплое.
В голосе Веры прозвучала лёгкая, но отточенная, как лезвие, язвительность. Лиза покраснела. Разговоры об Алексее всегда заставляли её сердце биться чаще. Алексей, сын заведующей колхозным складом Анны Семёновны, был не похож на других парней в селе. Он не гонял на перегонки на лошадях, не дрался у сельсовета, а мог часами сидеть на крыльце своего дома, читая толстые книги, привезённые когда-то из города, или что-то чертя в собственном блокноте. Он мечтал поступит в строительный техникум в Челябинске, говорил о новых материалах, о том, как можно строить иначе. А ещё он однажды, случайно услышав, как Лиза читала свои стихи забору (ей было страшно людям), не засмеялся. Он остановился и сказал: «У тебя, Лиза, внутри свой собственный ветер. Береги его».
— Алексей… он не такой, — тихо сказала Лиза, закрывая блокнот.
— Ой, не такой, — передразнила её Вера, наконец закончив венок и водрузив его себе на голову. Белые ромашки резко контрастировали с её тёмными волосами и строгим выражением лица. — Он такой же, как все. Просто маменькин сынок. Живёт под крылом у матери. А моя, между прочим, Анна Семёновна, может и крылышки подрезать, если что. Отец мой ей слово скажет.
Гордость и властность прозвучали в каждом слове. Отец Веры, Николай Петрович Брагин, был председателем колхоза «Светлый путь». Человек с железной волей и крепкими кулаками, пришедший с гражданской войны с орденом и убеждением, что порядок нужно наводить круто. Благодаря ему, а точнее, его напору, колхоз в Светлогорске был одним из немногих в округе, кто выполнял план по сдаче хлеба. И Николай Петрович правил своим небольшим царством твёрдой рукой. Вера была его единственной дочерью и главной слабостью. Он баловал её, привозил из райцентра редкие гостинцы — плиточный шоколад, настоящий бисер для вышивания, а однажды даже привёз патефон с набором пластинок. Вера впитывала это ощущение избранности, как губка. Она привыкла, что её желания — закон. И одним из таких желаний, которое долго тлело где-то в глубине, а сейчас начинало разгораться, было желание обладать Алексеем.
Она видела, как он смотрит на Лизу. Этот тихий, задумчивый взгляд, которого она сама никогда не удостаивалась. Это бесило. Какая Лиза? Тихая, бесцветная, вечно с блокнотом. Дочь простой полеводки, рано овдовевшей. Что она могла дать Алексею? Ни связей, ни положения. А Вера… Вера могла дать всё. Её отец мог протолкнуть Алексея в техникум, мог дать хорошую должность в колхозе. Она сама была сильной, практичной, она могла быть ему настоящей опорой, а не просто слушательницей для стихов. Но Алексей не видел этого. Он видел только Лизу с её «внутренним ветром».
— Пойдём, — резко встала Вера, смахнув с колен соринки. — Домой. У отца сегодня люди будут, из райкома. Нужно помочь матери накрыть стол. А ты небось опять к своей коровнице побежишь, стишки ей читать?
Лиза вздохнула и поднялась. Она привыкла к колкостям Веры. Они дружили с детского сада, вместе бегали в школу, делились секретами. Но в последние годы, особенно после того как в поле их зрения появился Алексей, Вера становилась всё более едкой. В её словах всё чаще звучало раздражение, скрытое за маской превосходства.
Девушки пошли по пыльной дороге, ведущей к центру села. Слева тянулись колхозные поля, уже наливавшиеся золотом. Справа — ряд крепких, крытых свежей дранкой домов местной «аристократии»: председателя, счетовода, механизатора. Дом Николая Петровича был самым большим, с резными наличниками и высокой крышей. Рядом, через огород, стоял более скромный, но очень опрятный дом Анны Семёновны и Алексея. На крыльце как раз сидел он сам, с книгой в руках.
Увидев девушек, Алексей поднял голову. Его лицо, обычно сосредоточенное, озарилось лёгкой, тёплой улыбкой. Улыбка была обращена к Лизе.
— Здравствуйте, — кивнул он.
— Здравствуй, Алексей, — прошептала Лиза, и её щёки снова залил предательский румянец.
Вера шагнула вперёд, блокируя собой Лизу.
— Привет, Алёша. Опять за умными книжками? Отец говорит, скоро комиссия по жатве приедет, так что твоей матери на складе дел прибавится. Учёт справный нужно держать, — она говорила громко, чётко, демонстрируя свою осведомлённость и почти что родственную заботу о хозяйственных делах.
Алексей кивнул, уже более сдержанно.
— Мать справится. Она человек обязательный.
— Обязательный, это да, — согласилась Вера, но в её тоне снова скользнул тот самый, знакомый Лизе холодок. — У нас в колхозе все должны быть обязательными. Иначе… иначе порядку не будет. Пойдём, Лиза, чего застыла?
Она взяла подругу под локоть и почти потащила за собой. Лиза, бросив на Алексея последний смущённый взгляд, позволила увести себя. Она чувствовала, как по её спине скользит его взгляд, и от этого на душе становилось и сладко, и тревожно одновременно.
Вера же шла, выпрямив спину, с высоко поднятой головой, увенчанной венком из ромашек. В её груди клокотала обида. Этот взгляд, который он бросил Лизе… Она его поймала. И она поняла одну простую вещь: то, что нельзя получить по доброй воле, можно взять силой. Или расчётом. У неё, Веры Брагиной, были для этого все средства. Нужно было только выбрать момент и решиться на один, единственный, но верный шаг.
Мысль об этом шаге была пока смутной, как туман над Увелькой по утрам. Но она уже витала в воздухе, отравляя его, как запах грозы перед ударом молнии. А гроза, как известно, всегда начинается с одной, первой, далёкой и едва слышной вспышки на горизонте.
***
В доме Николая Петровича пахло жареным луком, варёной говядиной и свежим хлебом — запахами, которые в голодном 1931 году были сродни благовониям. Вера, скинув венок на комод в прихожей, деловито закатала рукава и вошла в просторную горницу, где её мать, полная, запыхавшаяся женщина с вечно озабоченным лицом, расставляла на столе тарелки.
— Мам, дай я, — Вера без лишних слов взяла из её рук тяжёлое блюдо с холодцом. — Отец где?
— С Семёнычем в кабинете, совещаются, — мать вытерла лоб краем фартука. — Говорят, опять план по хлебосдаче поднимают. Господи, хоть бы до осени дотянуть… Люди уже на лебеду перешли.
— Дотянем, — бодро, с отцовской интонацией, сказала Вера. — Наш колхоз не подведёт. И жуликов у нас нет, всё под строгим учётом. — Она специально сделала ударение на последних словах, мысленно представляя аккуратные, выведенные чернилами записи в журналах на складе у Анны Семёновны.
Дверь в небольшую комнату, служившую Николаю Петровичу кабинетом, была приоткрыта. Доносились отрывистые, жёсткие фразы отца и более тихий, подобострастный голос Семёныча, счетовода колхоза.
— …значит, так, Семён. К двадцатому числу отгрузить ещё сто центнеров. С элеватора подтверждение пришло, вагон уже подают.
— Николай Петрович, да люди подыхают… Лошади еле на ногах…
— Не подыхают, а временные трудности переживают! — рявкнул председатель, ударив кулаком по столу. — Социалистическое соревнование! Понимаешь? Мы должны быть в передовиках! Если не мы, то нас… Всем станет хуже. Формулируй наряды. И проверь ещё раз остатки на складе. Чтобы всё чисто было. Малейшая недостача — спрашивать буду с Анны Семёновны. Она у нас за всё отвечает.
Вера застыла с тарелкой в руках, и в голове у неё, словно от вспышки магния, всё осветилось до мельчайших деталей. Остатки на складе. Недостача. Спрашивать буду с Анны Семёновны. Сердце заколотилось с такой силой, что в ушах зазвенело. Вот он, тот самый рычаг. Точный, безотказный.
Она медленно выдохнула и пошла накрывать на стол, движения её были механическими, а в глазах горел холодный, расчётливый огонь. План, ещё не оформленный, но уже обретший чёткие контуры, начал складываться в её голове, как страшный пазл. Нужно было лишь найти исполнителя и подходящий момент.
Тем временем Лиза, придя в свой маленький, пропахший дымом и травами дом, не смогла усидеть на месте. Беспокойство, смешанное со сладким ожиданием, гнало её обратно на улицу. Мать ещё не вернулась с фермы. Лиза схватила кувшин и пошла к колодцу на краю огорода Анны Семёновны — это был предлог, чтобы быть рядом с тем местом, где жил Алексей.
Колодезный журавль скрипел под её рукой. Вода была ледяная, прозрачная. И вдруг рядом раздался мягкий, знакомый голос:
— Давай я помогу.
Алексей взял у неё из рук тяжёлый, наполненный кувшин. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Лиза вздрогнула, словно от удара током.
— Спасибо… — прошептала она, не смея поднять на него глаза.
— О чём это ты с Верой так горячо спорила на берегу? — спросил Алексей, ставя кувшин на сруб. Он улыбался, но в глазах читалась лёгкая тревога.
— Да так… Она говорит, пора бы мне из облаков на землю спуститься. Говорит, стихами сыт не будешь.
— А на земле что? — Алексей прислонился к стойке журавля. — Только жатва, план, трудодни? Это, конечно, важно. Но если все будут только об этом думать, то и вырастет поколение, которое не отличит Пушкина от сводки по урожаю. Ветер внутри, Лиза… он тоже важен. Он дует в паруса.
Она наконец посмотрела на него. Он был серьёзен. В его словах не было и тени насмешки. Наоборот, была какая-то солидарность, понимание.
— Вера так не думает, — грустно сказала Лиза. — Она верит только в то, что можно пощупать. В силу. В расчёт.
— Вера… — Алексей помолчал, глядя куда-то в сторону своего дома, где в окне мелькала тень его матери. — Вера привыкла, что мир вращается вокруг неё. У неё отец — царь и бог в нашем селе. Она не понимает, что есть вещи, которые не купишь и не возьмёшь силой.
Он сказал это тихо, но с такой твёрдостью, что Лиза поняла: он видит Веру насквозь. И это видение ему не нравится.
— А что можно взять? — спросила она, сама не зная, куда ведёт этот вопрос.
— Можно заслужить, — ответил Алексей, глядя прямо на неё. — Можно дождаться. Можно сберечь. Я вот чертежи новые придумал, для элеватора. Если их в Челябинске одобрят, то может и стипендия появиться… Тогда…
Он не договорил, но в его «тогда» было столько будущего, столько надежды, что у Лизы перехватило дыхание. В этом «тогда» могла быть и она.
— Алексей! Иди-ка сюда! — из окна дома раздался голос Анны Семёновны. Он был ровным, но Лиза, выросшая рядом, уловила в нём лёгкую, привычную нотку усталости и вечной озабоченности.
— Бегу, мам! — отозвался Алексей. Он снова взглянул на Лизу, и в его глазах промелькнуло что-то тёплое, почти нежное. — Не слушай никого, Лиза. Пиши. И… береги свой ветер.
Он быстро направился к дому. Лиза осталась у колодца, прижимая к груди ладони, в которых всё ещё горело тепло его прикосновения. Весь мир вдруг наполнился смыслом и светом. Она не видела, как из-за угла соседнего сарая за ней, а точнее, за удаляющейся фигурой Алексея, наблюдали карие, полные чёрного огня глаза. Вера стояла, вцепившись пальцами в шершавую древесину, и её красивое лицо искажала гримаса такой ненависти и боли, что становилось страшно. Она слышала весь разговор. Каждое слово. Это «тогда». Это «береги свой ветер». Это взгляд.
Её план из абстрактного стал конкретным и обрёл жестокую, чёткую цель.
Вечером, когда гости из райкома, накормленные и довольные, укатили обратно на своём видавшем виды «газике», Вера зашла в кабинет к отцу. Николай Петрович сидел за столом, просматривая бумаги. От него пахло махоркой и властью.
— Пап, — начала Вера, садясь на краешек стула напротив. — У меня к тебе разговор.
— Говори, дочка. Только короче, голова гудит.
— Про Алексея. Сына Анны Семёновны.
Николай Петрович отложил бумаги, с интересом глянул на дочь.
— Что с ним? Парень вроде неплохой, тихий. Мать у него работящая, склад в идеальном порядке держит.
— В том-то и дело, что в идеальном, — сказала Вера, и её голос приобрёл металлические нотки. — А если вдруг… не в идеальном? Если выяснится, что она там, на своём тёплом местечке, нечисто ведёт учёт? Может, себе что-то приписывает? Люди голодают, а у неё, глядишь, излишки найдутся.
Председатель нахмурился. Он привык к прямолинейности дочери, но такой поворот был неожиданным.
— Ты что такое говоришь, Вера? Анна Семёновна — человек проверенный. Старорежимная интеллигентка, конечно, но честная, как стекло.
— Стекло бьётся, папа, — холодно парировала Вера. — И потом… разве можно сейчас кому-то доверять на все сто? Ты сам говорил: время сильных. Нужно всё контролировать. Вдруг комиссия нагрянет? И найдёт… несоответствия. Тогда тебе же хуже будет: ты председатель, ты за всё в ответе. Лучше проверить самому. Внезапно. Например, послезавтра.
Она смотрела на отца не как капризная дочь, а как стратег, предлагающий верный ход. Николай Петрович задумался. В словах Веры был резон. И ещё в них был намёк на что-то большее.
— И что ты предлагаешь? И зачем тебе всё это, собственно?
Вера выпрямилась. Глаза её горели в полумраке кабинета.
— Я предлагаю обеспечить порядок. И… я хочу выйти замуж за Алексея. А для этого нужно, чтобы он понял, где его место. И с кем его будущее. Его мать… она может стать проблемой. Или гарантией его благоразумия. Всё зависит от того, как мы преподнесём эту… проверку.
Николай Петрович долго смотрел на дочь. Он видел в ней не ребёнка, а продолжение себя — волевое, беспринципное, жаждущее власти и контроля. И он понял. Понял всё. Он медленно кивнул.
— Ладно. Разберёмся. Послезавтра, говоришь? Договорись с Семёнычем. Только… чисто всё сделать, Вера. Чисто и тихо. Чтобы потом за нами самими хвоста не было.
— Будет чисто, папа, — тихо, но с ледяной уверенностью сказала Вера. — А хвосты… мы их всегда обрубаем.
Она вышла из кабинета, оставив отца размышлять над её словами. В груди у неё ликовала победа. Первый шаг был сделан. Теперь нужно было поговорить со Семёнычем. Трусливый, вечно должный её отцу счетовод не посмеет отказать. А потом… потом в дело вступит простой и страшный механизм шантажа. Алексей будет её. Он будет принадлежать ей, а не этой бледной поэтессе. Он поймёт, что только Вера, дочь председателя, может защитить его семью от беды. И он будет благодарен. Со временем. Он полюбит. Обязательно полюбит.
Вера подошла к окну и смотрела на тёмный силуэт дома Анны Семёновны. Там горел тусклый свет. Там сейчас были они: Алексей со своими чертежами и его мать, ничего не подозревающая, честная Анна Семёновна, которая даже не догадывалась, что уже стала разменной монетой в чужой, жестокой игре. Игра уже началась. Обратного хода не было.
***
Ночь не принесла покоя. Вера спала чутко, обрывки снов про Алексея и Лизу путались с реальными планами. Проснулась она раньше всех, с первыми петухами. В голове был ясный, холодный план.
Она знала, что счётчик Семёныч каждое утро, ровно в семь, шёл из своего дома на другом конце села в контору колхоза, что стояла рядом с амбаром-складом Анны Семёновны. Его путь пролегал мимо старой, полуразрушенной мельницы на окраине. Там и нужно было его подстеречь.
Одевшись просто, без намёка на свою обычную щеголеватость, Вера выскользнула из дома. Утро было туманным, сырым. На листьях лежала тяжёлая роса. У мельницы, от которой остался лишь сгнивший остов, она встала в тени, прислонившись к мокрому бревну, и стала ждать.
Вскоре из тумана, покачиваясь на своих тонких ногах, возникла сутулая фигура Семёныча. Степан Семёнович Клюев, бывший приказчик, а ныне колхозный счетовод, был человеком-тенью. Он вечно что-то высчитывал, бормотал себе под нос и боялся всего на свете: начальства, громких звуков, собственной жены и особенно — Николая Петровича. Увидев внезапно возникшую перед ним Веру, он вздрогнул и чуть не выронил свой потрёпанный портфель.
— Вера Николаевна? Вы чего здесь… в такой час?
— Тебя ждала, Степан Семёнович, — голос Веры был тихим, но не допускающим возражений. — Поговорить нужно. О деле. О важном деле.
Семёныч беспокойно оглянулся. Туман скрывал их от посторонних глаз, но ему от этого было не легче.
— Какое ещё дело… Я на работу, учётные книги…
— Учётные книги — это и есть дело, — перебила его Вера, сделав шаг вперёд. — Ты же ведёшь сверку с кладовой Алексеевой матери?
— Так точно… Анна Семёновна документы предоставляет, я вношу…
— А если документы… не совсем верные? — Вера прищурилась, внимательно наблюдая за реакцией. Лицо Семёныча побелело.
— Вера Николаевна, что вы! Анна Семёновна — честнейший человек! Каждая копейка, каждый килограмм муки у неё на счету! Это ж проверить можно!
— Можно, — кивнула Вера. — Отец и хочет проверить. Внезапно. Послезавтра. И он хочет… чтобы проверка показала недостачу. Существенную.
Тишина повисла густая, как утренний туман. Семёныч смотрел на неё, не понимая, потом понимание, холодное и липкое, стало заползать в его душу. Он попятился.
— Нет… Не могу я… Подлог… Это ж… Это ж…
— Это ж что? — голос Веры стал острым, как лезвие. — Это ж то, что прикажет тебе председатель колхоза. Мой отец. Или ты думаешь, ты ему откажешь? Кто ты у нас, Степан Семёнович? Счетовод. А кого на твоё место поставить можно? Полсела грамотных. Только вот место-то твоё тёплое. И жильё тебе колхозное выделили, лучше прежней хаты. И пайку в голодный год дают. Всё это можно потерять. Или… можно сохранить. Выполнив поручение.
Она говорила медленно, вдалбливая каждое слово. Семёныч стоял, сгорбившись ещё сильнее, словно на его тощие плечи свалилась невидимая тяжесть.
— Но как… Анна Семёновна… Несправедливо это… — пробормотал он.
— Справедливость — это то, что говорит отец, — отрезала Вера. — Время сейчас такое. Нужны показательные дела. Чтобы другим неповадно было. Анна Семёновна… ну, подвернулась. Ты сделаешь всё аккуратно. Сегодня ты, как обычно, возьмёшь у неё журнал последней выдачи. А завтра… завтра вечером, когда она уйдёт, ты проникнешь на склад и забираешь мешок-другой муки, крупы. Спрячешь там же, на мельнице, в тайнике. Я знаю, тут есть старая ниша. А в журнале сделаешь пометки так, чтобы казалось, будто эти продукты были списаны раньше, но физически их нет. Всё просто.
— А ключ? — почти беззвучно спросил Семёныч. — У Анны Семёновны ключ…
— Ключ будет, — уверенно сказала Вера. Она вспомнила, как вчера, уходя от Лизы, видела, что Анна Семёновна, спеша на склад, часто оставляет запасной ключ под горшком с геранью на своём крыльце. Об этом знали многие, потому что честности Анны Семёновны доверяли безгранично. Эта честность теперь сыграет против неё.
Семёныч молчал. Борьба на его лице была мучительной. Страх перед Николаем Петровичем и желание сохранить своё место в конце концов подавили жалкие остатки совести.
— А… а что со мной будет после? — спросил он шёпотом.
— С тобой? Всё будет как прежде. Ты — бдительный счетовод, который помог раскрыть растрату. Может, даже премию получишь. Главное — молчи и делай, что сказано.
Вера вынула из кармана свёрток, тщательно завёрнутый в тряпицу.
— Вот. Тебе. Сало и хлеб. На сегодня. Завтра дам ещё. Чтобы силы были.
Семёныч машинально взял свёрток. Его пальцы дрожали.
— Послезавтра утром, — закончила Вера, — отец устроит внезапную ревизию. Всё «обнаружится». Ты всё подтвердишь. И больше от тебя ничего не потребуется. Всё понял?
Семёныч кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
— Иди на работу. Как обычно.
Счетовод поплёлся дальше, его фигура быстро растворилась в тумане. Вера осталась стоять у мельницы. Чувство полного контроля и холодного торжества разливалось по её жилам. Механизм был запущен. Остановить его было уже нельзя.
А в это время Лиза, не ведая о туче, что сгущалась над головой её возлюбленного, сидела на завалинке своего дома и пыталась писать. Но слова не шли. В голове звучал голос Алексея: «Береги свой ветер». И ещё голос Веры: «Стихами сыт не будешь». Она смотрела на просёлок, по которому в поле уходили телеги. Скоро и её отсюда позовут, на жниву. Всё лето — в пыли, под палящим солнцем, в мозолистых руках. А потом осень, зима… И где в этом месте для ветра? Для стихов?
Она услышала шаги и подняла голову. К её калитке подходил Алексей. Увидев её, он улыбнулся той самой, редкой и тёплой улыбкой.
— Лиза! Я в контору шёл, чертежи отправить нужно, в Челябинск. Решил через ваш двор срезать… можно?
— Конечно, — Лиза вскочила, смущённо сглаживая передник.
Алексей задержался у калитки, не решаясь войти.
— Я вчера… я вчера не всё договорил, — начал он, глядя куда-то мимо неё, на покосившийся забор. — Про «тогда». Если мои чертежи одобрят… Меня могут взять на учёбу. В город. И если… если я уеду… Хотел бы знать, что здесь у меня есть… что меня ждёт. Или… кого.
Он наконец посмотрел на неё. В его глазах была надежда и такая уязвимость, что сердце Лизы сжалось.
— Алексей… — начала она, но слов не находилось. Весь её внутренний ветер будто застрял в горле.
— Мне не нужен ответ сейчас, — поспешно сказал он, видя её смятение. — Просто… подумай. Пожалуйста. Я… я буду писать. Если позволишь.
Он протянул ей небольшой, чисто обтёсанный деревянный брусок. На нём было что-то выжжено.
— Это… безделушка. Я выжигал. Смотри.
Лиза взяла брусок. На нём тонкими, изящными линиями был изображён флюгер в виде кораблика, а под ним — строчка: «Ветра перемен».
— Это твой ветер, — тихо сказал Алексей. — Пусть он всегда указывает верный путь.
Он больше ничего не сказал, кивнул на прощанье и зашагал дальше, к конторе. Лиза стояла, прижимая к груди тёплый деревянный брусочек, и по её щекам текли слёзы. Но слёзы эти были светлыми. В них был весь смысл, вся надежда, которая только может уместиться в сердце восемнадцатилетней девушки. Она не знала, что в это самое время Семёныч, дрожащими руками, брал у Анны Семёновны толстую папку с документами, избегая смотреть ей в глаза. Не знала, что Вера, вернувшись домой, с холодной улыбкой наблюдала из окна, как Алексей выходил с её двора. И уж точно не могла знать, что в этот самый момент где-то в тайнике старой мельницы уже лежал пустой мешок, готовый принять украденное добро и стать орудием крушения её только что родившегося счастья.
Вечер второго дня опустился на Светлогорск. В доме Брагиных шёл обычный ужин. Николай Петрович молчал, погружённый в свои мысли. Вера была спокойна и даже весела. План работал. В кармане её кофты лежал простой железный ключ, который она днём, когда Анна Семёновна уходила на обед, тихо стащила из-под горшка с геранью. Завтра она передаст его Семёнычу. И тогда жернова, мелкие, но безжалостные, начнут медленно перемалывать чужие судьбы, чтобы Вера Брагина получила то, чего она хочет.
***
Вечер был душным, тишину нарушало лишь монотонное стрекотание сверчков да далёкий лай собак. Семёныч стоял у порога своей избы, курил самокрутку, и руки его тряслись так, что табак просыпался на землю. В кармане брезентовой куртки лежал холодный, тяжёлый, как гиря, ключ. Ключ от склада. Переданный ему Верой днём, с одним коротким наказом: «После девяти, когда Анна Семёновна уйдёт на собрание женсовета».
Мысли путались, в висках стучало. Он видел перед собой доброе, усталое лицо Анны Семёновны, которая сегодня, отдавая ему журналы, сказала: «Вы, Степан Семёнович, очень бледный. Давление, наверное. Берегите себя». Она пожалела его. А он шёл её губить.
«Не я, — пытался он убедить себя, затягиваясь едким дымом. — Приказ председателя. Я просто винтик. Не выполнишь приказ — сам пропадёшь. Время такое». Но от этих мыслей не становилось легче.
На другом конце села, в маленьком, но уютном доме Анны Семёновны, царила атмосфера тихой радости. Алексей, сидя за столом под керосиновой лампой, с волнением показывал матери готовый конверт с чертежами.
— Вот, мам. Всё проверил и перепроверил. Завтра отправлю с почтовой повозкой в райцентр, а оттуда — в Челябинск.
Анна Семёновна, женщина с мягкими, интеллигентными чертами лица и всегда печальными глазами, смотрела на сына с любовью и тревогой.
— Очень хорошо, Алёшенька. Только не очень надейся… Мест мало, конкурс…
— Знаю, мам. Но попробовать надо. — Он помолчал, перебирая уголки конверта. — А ещё… я Лизавете кое-что сказал. Намекнул, что… если всё получится, хотел бы, чтобы она… ждала. Или даже… поехала со мной, если устроюсь.
Мать вздохнула. Она любила Лизу, тихую, работящую девочку, выросшую у неё на глазах. Но сердце её сжималось от предчувствия.
— Дочка Прасковьи… Добрая девушка. Только жизнь у неё нелёгкая. И Вера Брагина… она на тебя смотрит, сынок. И на Лизу смотрит недобро. У неё характер… как у её отца. Что захочет, то и заберёт.
— Я Вере не принадлежу, — твёрдо сказал Алексей. — И забирать она меня не может. Это же не вещь.
— В наше время, Алёша, многое становится вещью, — грустно заметила Анна Семёновна. — И совесть, и честь… и любовь. Будь осторожен. Особенно с Николаем Петровичем. Он человек могущественный здесь. И мстительный.
Она встала, поправила платок.
— Мне скоро на собрание идти. Ты не жди, ложись спать. И конверт спрячь подальше.
Когда мать ушла, Алексей ещё долго сидел у стола, глядя на пламя лампы. Мысли его были о будущем, ярком и сложенном, как его чертежи: учёба, работа, свой дом, а в нём — Лиза. Её тихий голос, читающий стихи. Её светлые волосы в солнечном луче. Он даже представить не мог, какая тень уже накрыла его маленький мир.
Пробило девять. Семёныч, сгорбившись, как старик, поплёлся по тёмной улице к складу. Здание, крепкий сруб с железной дверью, стояло в стороне от жилых домов, рядом с конторой. Окна были тёмными. Анна Семёновна, как и предполагалось, ушла.
Сердце бешено колотилось, в ушах стоял звон. Он озирался, каждую тень принимая за человека. Ключ со скрипом вошёл в скважину, тяжёлый замок щёлкнул. Запах ударил в нос — плотный, сытный, голодный запах муки, крупы, сушёных овощей. Здесь хранилось благополучие всего колхоза, его скудный запас до нового урожая.
Включив маленький фонарик («Дай тебе, на всякий случай», — сказала Вера), Семёныч направился к аккуратным штабелям мешков. Рука, потянувшаяся к первому мешку, дрожала так, что он не мог ухватить грубую ткань. Он глубоко, со свистом вдохнул и схватил мешок с надписью «Рожь. 1930». Мешок был тяжёлым, около пяти пудов. Он сгрёб его на плечо, спина затрещала. И тут его взгляд упал на аккуратно висящий на гвоздике рядом с дверью журнал учёта. На обложке — твёрдый, каллиграфический почерк Анны Семёновны: «Приходо-расходная книга. Склад №1».
Угрызения совести, словно живой клубок змей, поднялись внутри. Он представил, как завтра сюда войдёт Николай Петрович с проверкой. Как он откроет эту самую книгу, сверит записи, пойдёт к штабелям… Как лицо председателя потемнеет от гнева. Как приведут Анну Семёновну… Что с ней будет? Тюрьма? Конфискация имущества? Алексей останется один…
«Нет! — почти простонал он вслух. — Не могу!»
Он швырнул мешок на пол, и белая пыльная мука взметнулась облаком. Он стоял, тяжело дыша, обливаясь холодным потом. И вдруг в дверном проёме, залитая лунным светом, появилась фигура. Невысокая, строгая. Вера.
— Что замер, Степан Семёнович? — её голос прозвучал в гробовой тишине склада ледяным укором. — Время идёт.
— Вера Николаевна… я… не могу… — захрипел он.
— Можешь, — она сделала шаг вперёд. Её лицо в полумраке было похоже на маску. — Ты уже начал. Ты уже здесь. Ты уже соучастник. Если сейчас остановишься, я скажу отцу, что это ты мне предложил проверку устроить, чтобы скрыть свою собственную недостачу. Подумай, кому поверят? Тебе, счетоводу, или мне, дочери председателя?
Это был последний, сокрушительный удар. Семёныч понял, что попал в капкан. Из него вырвался тихий, безнадёжный стон. Он снова наклонился, поднял мешок. Потом второй. Вера наблюдала, холодная и неподвижная, как изваяние. Она указала ему, где именно прятать мешки — не все подряд, а выборочно, чтобы недостача выглядела как длительная, хитрая растрата.
Работа заняла больше часа. Когда два мешка с мукой и один с пшеном были укрыты в заранее условленном тайнике на мельнице, Семёныч чувствовал себя не человеком, а пустой оболочкой. Руки и одежда были в муке, он тяжело дышал.
— Молодец, — сухо сказала Вера, осматривая его. — Теперь иди домой. Завтра утром будь в конторе как обычно. Когда придёт отец, ты будешь очень удивлён и огорчён «обнаруженными несоответствиями». Понял?
Он кивнул, не в силах говорить.
— И забудь, как выглядел склад сегодня. Навсегда.
Она повернулась и исчезла в ночи, бесшумная, как тень. Семёныч побрёл к себе, спотыкаясь о кочки. Он чувствовал, что смыл с себя что-то важное, человеческое, и эта грязь уже никогда не отмоется.
А Вера шла домой ровным, уверенным шагом. Дело было сделано. Механизм запущен. Теперь нужно было дождаться утра и разыграть финальный акт. Она думала об Алексее. Скоро он всё поймёт. Поймёт, кто здесь имеет власть. Поймёт, что его судьба, судьба его матери — в её, Веры, руках. И тогда он придёт к ней. На коленях, если потребуется. Она сжала кулаки. Боль, которую она чувствовала, глядя на него с Лизой, теперь превратилась в холодное, упоительное предвкушение власти. Она завладеет им. Не его сердцем — ей было уже всё равно. Его жизнью. Его будущим. Этого было достаточно.
На следующее утро солнце взошло над Светлогорском как ни в чём не бывало. Лиза, выйдя за водой, увидела Алексея, который шёл на почту с заветным конвертом. Он помахал ей рукой, и её сердце запело. Она и не подозревала, что в этот самый момент Николай Петрович Брагин, с мрачным, озабоченным видом, в сопровождении двух членов правления колхоза и бледного, как смерть, Семёныча, направлялся к дверям склада №1. Гроза, которую так тщательно готовили, была уже на пороге.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: