Знаешь, с чего всё началось? С торта «Прага». Нет, серьёзно. Я тогда ещё не понял, что это была первая трещина.
Лена стояла на кухне, уткнувшись в телефон, и её голос был такой… пресный. Словно она не живое существо, а озвучка для плохого ролика.
— Да просто уже всё, — говорила она. — Противно. До тошноты.
Я зашёл, спросил:
— Кто? Что?
Она вздрогнула так, будто я не с порога зашёл, а из-под пола вылез. Глаза — круглые.
— Торт этот! «Прага»! Вечно его Маринка заказывает, а он приторный, сахара тонна. Надоел.
Я поверил. Конечно, поверил. Кто ж думает, что торт «Прага» — это метафора?
Просто потом эти «торты» стали попадаться чаще. Её вечера «с девочками» растягивались за полночь. Возвращалась — и будто мимо меня проходила. Невидимкой. Раньше хоть «Привет» бросала. Теперь — молчок, прямой курс в ванную, как на дезинфекцию. Будто я не муж, а что-то, что пачкается.
А потом пришла пятница. Та самая.
Мне нужно было срочно посмотреть видео. Мой телефон, древний кирпич, сдох. Ноутбук завис.
— Лен, дай свой на минуту, ссылку открыть, — попросил я.
Она стояла к спине, мыла чашку. Замерла. Не обернулась.
— У меня… батарея, кажется.
— У тебя семьдесят процентов. Я только что видел.
Повернулась. Лицо — как маска. Белое. Протянула телефон. Рука дрожала. Машинально.
— Купил бы себе новый, — сказала она, и голос был какой-то хрустальный, ненастоящий. — А то с этим только мучиться.
Я взял смартфон. И что-то во мне ёкнуло. Не ревность. Не подозрение. Страх. Чистый, как спирт, страх. Будто я держал в руках не телефон, а гранату, а она мне честно сказала: «Чека уже выдернута, но, может, пронесёт».
— Если куплю, тебе с тренингов своих поубавить придётся, — бросил я ей вдогонку. Больно было смотреть на эту маску.
Она резко обернулась, и маска треснула. В глазах вспыхнула такая ярость, такая голая злоба, что я отшатнулся.
— Может, не на мне экономить, а самому что-то из себя представлять? — выдохнула она. Шипяще.
Я закрылся в кабинете. Посмотрел видео. Положил её телефон рядом со своим. И просто сидел. Минуту. Пять. Сердце стучало где-то в горле.
«Не надо, — уговаривал я себя. — Не лезь. Всё разрушишь».
А потом подумал: а что, собственно, разрушать? Тишину? Молчание? Эти её взгляды мимо меня?
Я взял её телефон. Разблокировал. Пароль не меняла — наш общий, день рождения собаки, которую мы когда-то хотели завести.
Полез не в чаты сразу. Полез в галерею. Интуитивно.
Селфи. Еда. Скриншот с рецептом пасты. Потом — фото в чёрном платье. Не в красном, как в первой версии истории. В чёрном. Облегающем. Она смотрела в камеру так, как не смотрела на меня лет сто. Губы — бантиком, взгляд — исподлобья, игривый. Фото было сделано в магазине, в зеркале примерочной. Дата — прошлая суббота. В прошлую субботу она сказала, что едет к маме помогать с ремонтом.
И тут — бац. Всплывает уведомление. «Катя: ОГО! КРАСАВЧИКИ!»
Палец нажал сам. Чат «ЛучшОЙки» (с вот этим вот дурацким «О»).
Фотография. Она. В том же чёрном платье. На какой-то набережной. Её держит на руках мужик. Высокий, в дорогой ветровке, не наш, районный, ширпотреб. Он её подбросил вверх, она смеётся, запрокинув голову. Солнце светит ей в лицо. Она выглядит… счастливой. По-настоящему. Не так, как на наших совместных фото последний год.
А под фото — диалог. Я читал, и буквы плясали.
Катя: Ну что, наш принц на белом мерсе? Я же говорила, что твой тренинг окупится! Он хоть знает, сколько ты в него вложила?
Лена (ей): Тссс! Ни слова! Он думает, что всё за 15. Сказала, что подруга посоветовала со скидкой.
Алёна (другая): Зато видно, что вложения работают! Он на тебя смотрит как на конфетку. Не то что твой домосед.
Лена: Не трожь Ванька. Он хороший. Просто… несъедобный. Как тот торт «Прага».
Катя: ХА-ХА! Точняк! А Серёжа — это тирамису. Сладкий, воздушный, и после него настроение.
Лена: Да уж… Он в Италию зовет. Говорит, весной рванем.
Алёна: Бросай своего строителя сараев и лети. Жить-то когда?
Лена: Посмотрим… Если Серёжа к лету квартиру снимет нормальную, то да. А если нет… Ванька-то свой сарайчик почти достроил, крыша над головой. Не пропадать же.
Я перечитал последнюю фразу. «Не пропадать же». Три слова. Они впились в мозг, как раскалённые гвозди.
Ванька. Сарайчик. Крыша. Не пропадать же.
Я сидел и чувствовал, как внутри всё медленно и плавно превращается в пепел. Не ярость. Не боль. Полное опустошение. Я представил её лицо, когда она это печатала. Должно быть, улыбалась. Или просто констатировала факт. Без злобы. Без ненависти. Так, будто писала про старый диван, который пока выкидывать жалко, но уже присмотрела новый.
Я вышел из кабинета. Она сидела на диване, смотрела телевизор. Как ни в чём не бывало.
— Лена, — сказал я. Голос сел, пришлось прочистить горло. — Лена, поговорим.
— Что такое? — она обернулась, на лице — лёгкая гримаса раздражения. «Опять чего-то хочет».
Я протянул ей телефон. Экран был включён, чат открыт на той странице.
Она взглянула. Сначала не поняла. Потом поняла. Цвет лица сменялся от белого к землянистому и обратно.
— Ты… Это что? Ты в мой телефон полез? — её голос визгливо взлетел.
— Да, — тихо ответил я. — Полез.
— Это мой личный чат! У тебя вообще есть совесть?!
— А у тебя? — спросил я. Мне было интересно, честно. — «Несъедобный»? «Сарайчик»? «Не пропадать же»?
Она вскочила. Глаза бегали, искали выход, оправдание.
— Это шутка! Ты что, юмора не понимаешь? Девочки так общаются!
— Над твоим мужем шутят? Над нашим домом, который я два года в выходные строил? Называя его сараем?
— А что он ещё? — сорвалось у неё. Сорвалось, и она сама испугалась сказанного, но остановиться не могла. — Дыра в лесу! Туда даже нормальная дорога не ведёт! Ты там копался, как крот, вместо того чтобы… чтобы…
— Чтобы что? — я сделал шаг к ней. — Водить тебя в рестораны? Звать в Италию? Тратить последние деньги на тренинги, чтобы научиться «ловить» таких, как Сергей?
— Не смей так говорить! — она кричала уже, трясясь. — Ты просто завидуешь! Ему сорок, у него свой бизнес, он знает, чего хочет! А ты… ты знаешь только, как штукатурку мешать! Он мужчина, а ты… ты…
Она не нашла слова. Задышала часто-часто.
— Я — «Ванька». Крыша. На крайний случай, — закончил я за неё.
Мы стояли и молчали. В телевизоре бодро щебетала реклама.
— Мы просто разные, — наконец выдохнула она, отводя взгляд. — Ты не понимаешь, что мне нужно. Я хочу жить, а не выживать. Хочу, чтобы мной восхищались. А ты… ты просто есть. Ты как фон.
— Фон, — повторил я. — Понятно.
Я пошёл в спальню. Начал скидывать вещи в спортивную сумку. Она не пошла за мной. Стояла в дверях.
— Ты куда?
— В свой сарай.
— Сейчас? Ночью?
— Да. Потому что тут, в этой нормальной квартире, я — «несъедобный». А там, в своей дыре, я хотя бы хозяин.
Она не удерживала. Когда я проходил мимо, она спросила, и в её голосе не было ни капли сожаления, только тупое любопытство:
— И что… Ты правда его почти достроил?
Я остановился, посмотрел на неё.
— Да. Спальня как раз с видом на ту самую «дыру» в лесу. Красиво.
— Жаль… — пробормотала она.
— Чего жаль? — я действительно не понял.
— Что… что так получилось.
В её глазах я прочитал не раскаяние. Досаду. Досаду игрока, который неверно оценил карту и сбросил её слишком рано.
— Мне — нет, — сказал я и вышел. Дверь захлопнулась с обычным щелчком.
Дальше была ночная дорога, вонь бензина на заправке и абсолютная, оглушающая тишина в голове. Не было мыслей. Было чувство, будто я годами нёс на плечах мешок с цементом, и вот его наконец срезали. Спина гнётся непривычно, больно, но дышать можно.
Я приехал к дому под утро. Он стоял в предрассветной мгле — не дворец, нет. Но и не сарай. Каркасник с огромным окном, который я сам и собирал.
Внутри пахло опилками, гипсокартоном и холодом. Я включил обогреватель, сел на ящик с плиткой, смотрел, как за лесом розовеет небо. И впервые за долгое время мне не нужно было никому ничего объяснять. Ни про работу. Ни про усталость. Ни про то, почему дом — это не сразу дворец.
Прошло время. Не буду врать, что всё сразу стало хорошо. Были пьяные вечера в одиночку, были дикие приступы злости, когда я лупил кувалдой по старым доскам. Была девушка, Аня, которая приехала посмотреть на мой «проект» по объявлению о продаже дикого камня. Она спросила: «А что, тут жить можно?» Я ответил: «Пока нет. Но скоро». Она привезла пиццу. Мы ели её холодной, сидя на полу. Она не спрашивала про Лену. Я не рассказывал.
Про Лену я узнал, что она с Сергеем не поехала в Италию. Он, оказывается, «передумал насчёт серьёзных отношений». Подруги разбежались. Квартиру она сняла поменьше. Написала мне раз: «Извини». Я не ответил. Не из гордости. Просто не нашлось слов, которые не были бы ни злыми, ни фальшиво-жалостливыми.
Иногда я думаю: а что было бы, скажи я ей сразу про дом? Растяни перед ней чертежи, води по выходным, показывай, как растут стены?
Не спасло бы. Потому что ей был нужен не дом. Ей нужен был спектакль. А я предлагал только реальность — медленную, требующую терпения, пахнущую не духами, а цементом.
Вот и вся история. Без интриги. Без красивых концовок. Просто один человек строил дом, а другой в это время выбирал декорации для чужой сцены. И в один день их пути просто разошлись. Банально.
---
А у вас было такое? Когда вы годами что-то строили (не обязательно дом — карьеру, отношения, себя), а кто-то со стороны считал это «копанием в земле»? Или, может, вы сами когда-то были в роли того, кто не видел ценности в чужом «стройплощадке»? Как думаете, можно ли было эту трещину заделать, или в какой-то момент всё уже предрешено?
Пишите в комментариях. Интересно именно живое мнение, а не правильный ответ. Его, я думаю, и нет.
Если эта история отозвалась — поставьте, пожалуйста, палец вверх. И подписывайтесь на канал. Тут не всегда весело, но всегда честно.