Тот день начался как любой другой. Я даже задержался на работе на полчаса, доделывая отчет. Потом сел в машину и поехал в свое кафе, то самое, где брал один и тот же кофе и сэндвич уже лет пять.
— Сегодня, Антон Викторович, как всегда? — крикнула Ольга, барменша, увидев меня в дверях.
— Как всегда, Оль, — кивнул я.
Пока она готовила, я пристроился у окна, тупо глядя на улицу. И увидел их. Парочку через дорогу. Молодой парень, букет красных роз. Девушка в белом плаще. Она смеялась, прижимая цветы к себе, а он смотрел на неё, как дурак. Мило. Я уже хотел отвернуться, но она повернула голову.
Сердце просто упало куда-то в сапоги. Это была Вера. Моя жена.
Рука сама полезла в карман за телефоном. Я набрал её номер. Смотрю. Она чувствует вибрацию, достаёт телефон, смотрит на экран. Её палец делает короткое, чёткое движение — сброс. И она возвращает телефон в сумку, не меняясь в лице. Продолжает улыбаться ему.
Внутри что-то щёлкнуло. Холодный, ясный щелчок. Я не помню, как сделал несколько снимков. Как выскочил на улицу. Помню, что бежал через дорогу, лавируя между машинами, и кричал её имя. Кричал хрипло, не своим голосом.
— ВЕРА!
Когда я достиг того места, их уже не было. Будто и не стояли. Я оглядывался, как ненормальный. Зашёл в магазин рядом — пусто. Спросил у парня, торгующего в киоске самсой:
— Женщину в белом плаще не видел? С розами?
— Не-а, — пожал он плечами. — Народу много.
Я снова набрал её номер. Абонент временно недоступен. Классика.
Домой я ехал на автопилоте. В голове крутилась одна фраза, как заевшая пластинка: «Восемнадцать лет. Восемнадцать лет. Восемнадцать…» Я перебирал в памяти последние месяцы. Она задерживалась. Чаще сидела в телефоне. Говорила, что устала. Я думал — работа. «Вадим Петрович завалил отчётами», — говорила она. А я верил. Я же всегда ей верил.
Я сидел в темноте на кухне и ждал. Часы показывали половину одиннадцатого, когда ключ щёлкнул в замке. Она пыталась открыть дверь тихо. Когда свет вспыхнул, она вздрогнула, увидев меня.
— Ой! Ты чего не спишь?
— Ждал, — сказал я. Голос звучал плоско, будто не мой. — Как отчёты?
— Нормально, — она стала снимать плащ, избегая моего взгляда. — Сложный день. Эти азиаты…
— А где цветы? — перебил я.
Она замерла. Рука с плащом зависла в воздухе.
— Что?
— Цветы. Которые тебе подарили. Почему не принесла домой? Сказала бы, что Вадим Петрович вручил за хорошую работу. Я бы поверил.
Лицо её стало серым. Она молча повесила плащ на крючок.
— Я не понимаю, о чём ты.
— Не понимаешь? — я встал, достал телефон, тыкал пальцем в экран. — А это что? Это не ты? Это не он? Это не розы, которые ты сейчас как зеницу ока держишь на этой фотке?!
Я сунул телефон ей в лицо. Она отшатнулась, как от удара.
— Антон…
— Кто он? — моё спокойное я сорвалось, голос взлетел до крика. — Кто этот ушастый щенок, Вера? Чем он лучше? Деньгами? Молодым телом? Говори!
— Прекрати! — крикнула она, и её глаза вспыхнули. — Ты ничего не понимаешь!
— А что понимать? Что моя жена, мать моей дочери, путается с каким-то… мальчишкой? Что теперь модно — старетьющих жён менять на молодых любовников? Ты наша бабушка будешь, что ли, при деньгах?
Это было гадко. Я знал, что это гадко, но не мог остановиться. Боль и ярость выплёскивались наружу такими вот, острыми, грязными осколками.
Она замахнулась, чтобы ударить меня. Я поймал её запястье. Мы стояли так, тяжело дыша.
— Пусти, — прошипела она.
— Скажи мне правду. Хотя бы сейчас.
— Правду? — она вырвала руку. — Хорошо. Я ухожу. Завтра. Это правда тебя устроит?
Она развернулась и ушла в спальню. Хлопнула дверью. Я остался стоять посреди прихожей, слушая, как бьётся в висках собственная кровь.
Утром её не было. На столе в кухне стояла чашка, которую она не помыла. Я позвонил Маше, нашей дочери. Она учится в Питере.
— Пап, привет! Что так рано?
— Маш… У нас с мамой проблемы.
— Какие? — её голос сразу насторожился.
— Она… Она ушла.
— Куда ушла? Почему?
Я не смог сказать. Слово «измена» застряло в горле, как кость.
— Мы сильно поругались. Она собрала вещи и уехала. В свою квартиру.
— Папа, что случилось-то? Из-за чего?
— Я не могу сейчас. Позже. Поговори с мамой.
Я положил трубку и понял, что солгал. Я не хотел с ней говорить. Я не хотел ничего.
Прошла неделя. Потом месяц. Я жил в какой-то вакуумной капсуле. Ходил на работу, выполнял дела, ел, когда вспоминал. Квартира медленно покрывалась слоем бытового небытия. Пыль на полках. Пустой холодильник. Гора немытой посуды в раковине.
Однажды, возвращаясь с работы, я зашёл в супермаркет у метро. Бродил между стеллажами, тупо глядя на полки. И наткнулся на Наталью, двоюродную сестру Веры. Она выбирала йогурты.
— Антон? — она обернулась и неловко улыбнулась. — Здравствуйте.
— Привет, — пробормотал я.
— Как ты? — спросила она, и в её голосе была та самая жалостливая нотка, которую я ненавидел.
— Нормально. Живём потихоньку.
— Слушай… — она положила йогурт в корзину, не глядя на меня. — Вера звонила. Она… она не в себе совсем. Говорит, ты её в чём-то ужасном обвинил.
— Сама виновата, — огрызнулся я. — Нечего было попадаться.
— Попадаться? В чём?
— В измене, Наташ! — я не сдержался. — С каким-то юным Аполлоном! Я же их видел! Сфотографировал, хочешь, покажу?
Я полез за телефоном. Мои пальцы дрожали.
— Не надо, — сказала она тихо.
— Надо! — я уже нашёл галерею, тыкал в экран. — Вот! Узнаёшь? Твоя сестрица! С букетом! А это — её кавалер! Красиво, да?
Я протянул ей телефон. Она взяла его нехотя, взглянула. Смотрела долго. Потом подняла на меня глаза. И в них не было ни шока, ни сочувствия. Была усталость.
— И?
— Как «и»? — я не понял.
— Антон, ты на дату смотрел? — она протянула телефон обратно.
Я посмотрел. Тот самый вторник. 12 октября.
— Ну?
— В тот день, — сказала она медленно, словно объясняя ребёнку, — у Веры было собеседование. На Пушкинской. В десять утра. После него она приехала ко мне. Мы сидели на кухне до семи вечера, пили чай и разговаривали. Она плакала, потому что провалила собеседование. В три часа дня, когда сделана эта твоя фотография, она физически не могла быть у твоего кафе. Это невозможно.
У меня в голове что-то затрещало. Я стоял и смотрел на неё, пытаясь сообразить.
— Но… я же видел…
— Ты видел женщину, похожую на неё. Или ты думаешь, я вру? — её голос стал твёрже.
— Нет, я…
— Спроси её, — перебила Наталья. — Просто спроси, где она была в тот день. Задай этот простой, дурацкий вопрос, который тебе в голову не пришёл. А теперь извини, мне надо.
Она развернулась и пошла к кассам. Я остался стоять возле стеллажа с йогуртами, сжимая в руке телефон, на экране которого была застывшая фотография незнакомой женщины с незнакомым мужчиной.
Я не пошёл домой. Я сел в машину и поехал к ней. К той самой старой квартире её родителей. Стучал в дверь долго. Она открыла не сразу.
— Что тебе? — спросила она. На ней был старый спортивный костюм, волосы собраны в небрежный хвост.
— Можно войти?
Она молча отступила. В гостиной пахло краской — она что-то ремонтировала. На полу стояли вёдра, лежал упакованный чемодан.
— Собираешься? — спросил я.
— В командировку. В Нижний. — она села на краешек стула, не предлагая мне сесть. — Надолго.
— Я встретил Наташу.
Она ничего не сказала. Просто сжала руки на коленях.
— Она сказала… про собеседование. Что ты была у неё.
— Была.
— Тогда кто это? — я снова показал на телефон, но уже без злости. Спусто. — Если не ты, то кто?
Она подняла на меня глаза. Они были красными от бессонницы.
— Хочешь правду? Правду, от которой тебе станет легче?
— Хочу, — выдохнул я.
— Это мой сын.
Три слова. Они прозвучали так тихо, что я сначала не понял.
— Что?
— Сын, — повторила она, и голос её дрогнул. — Я родила его, когда мне было семнадцать. Его отца мои родители нашли и выгнали. Меня отправили к тёте в другой город. Родила. Отдала. Когда мне исполнился двадцать один, я пыталась его найти. Не дали. Сказали, усыновили, хорошая семья, не мешай. Я вышла за тебя. Родила Машу. А он… он нашёл меня. Несколько месяцев назад. Мы встретились в тот день. Он подарил мне цветы. А потом… потом раздался твой звонок.
Она замолчала, закрыв лицо руками. Плечи её вздрагивали.
— И ты ничего не сказала? — прошептал я. — Ничего? Три месяца, Вера! Я с ума сходил! Я думал…
— Я знаю, что ты думал! — она вскрикнула, вскочила. — И это было проще! Понял? Лучше пусть думает, что я шлюха, чем что я… что я бросила собственного ребёнка! Какая мать я после этого Маше? Какая жена тебе? Ты бы смотрел на меня сейчас иначе? Скажи честно!
Я не знал, что ответить. Я смотрел на эту женщину, с которой прожил восемнадцать лет, и не узнавал её. Рядом со мной все эти годы жил другой человек. С другой историей. С другой болью.
— И что теперь? — спросил я наконец.
— Не знаю. Я уезжаю.
В ту ночь я позвонил Маше и рассказал всё. С самого начала.
— У мамы… есть сын? — она переспросила после долгой паузы.
— Да.
— И он нашёл её?
— Да.
— И из-за этого вы разругались? Потому что ты подумал…
— Да.
На той стороне провода послышался вздох.
— Пап, ты идиот.
— Знаю.
— Он… он какой?
— Не знаю. Не видел.
— Надо будет познакомиться, — сказала она просто. — Когда мама вернётся.
Вера вернулась через две недели. Она просто появилась на пороге. С тем же чемоданом.
— Приехала, — сказала она.
— Как Нижний?
— Дождь. Тоска.
Мы стояли в прихожей.
— Маша звонила, — сказал я. — Хочет с ним познакомиться. С Романом.
Она кивнула.
— Он тоже. Хочет с тобой встретиться.
— Зачем?
— Не знаю. Наверное, посмотреть, кто ты такой.
Мы встретились в обычной кофейне. Он пришёл первым. Высокий, немного сутулый. Встал, когда я подошёл.
— Антон.
— Роман. Приятно познакомиться, — он улыбнулся, но глаза были настороженными.
Мы говорили о пустяках. О работе. О погоде. Потом наступила неловкая пауза.
— Она всё время плакала, когда мы встречались, — сказал он вдруг. — Говорила, что разрушит семью. Я убеждал её, что нет.
— Не сработало, — сказал я.
— Не совсем. Она просто боялась. Очень.
— Да уж. Я это прочувствовал на себе.
Он помолчал, крутя стаканчик.
— Я не хочу вам мешать. Честно. Мне просто… важно знать, что она есть. Что я не просто так.
— Вы не мешаете, — сказал я. И понял, что это правда.
Прошло полгода. Всё не идеально. Иногда по вечерам она замыкается, утыкается в телефон — переписывается с ним. Я ловлю себя на мысли, что ревную. Но не к нему. К их общему прошлому, в котором меня не было. К той тайне, которую они вдвоём несут.
Он заходит к нам раз в две недели. Ужинаем. Маша приезжала, познакомилась. Они теперь общаются в каком-то своём чате.
Мы не «жили долго и счастливо». Мы просто живём. Теперь уже втроём, если считать Романа. Иногда мы с Верой ссоримся из-за ерунды — из-за немытой посуды, из-за громко включённого телевизора. Как обычные люди. А потом, ложась спать, я иногда спрашиваю её:
— Расскажи про него. Каким он был маленьким?
И она начинает говорить. Тихо. С трудом подбирая слова. И я слушаю. Потому что это — та правда, которую я чуть не променял на свою, удобную, страшную ложь.
Вот и вся история. Без выводов. Просто жизнь, которая оказалась сложнее, чем я думал.
А у вас были моменты, когда вы были настолько уверены в своей правоте, что даже не удосужились задать один простой вопрос? Тот самый, который мог бы всё изменить?