Привет. Сегодня будет не статья, а разговор. Точнее, монолог с вкраплениями прошлого. История не про измену как таковую. А про то, что происходит внутри, когда твой мир, собранный как пазл из привычек и совместных лет, кто-то берет и резко встряхивает. Все детали рассыпаются по полу. А ты сидишь среди этого и пытаешься понять, с чего вообще начать собирать новую картинку. Не знаю, какая выйдет. Но она будет искренняя, с обрывочными диалогами и неудобными деталями. Поехали.
---
Он пришёл через сорок минут. Я открыл дверь, мы посмотрели друг на друга. На нём была старая куртка, которую я не видел лет пять.
— Ну что, — сказал Дима, переступая порог. — Рассказывай. Или не рассказывай. Пиццу везти не стал, всё равно не будешь есть. Вот, — он протянул пакет из «Азбуки Вкуса». — Пельмени самые дешёвые. И хрен. На твой любимый. Хотя, блин, помнишь ещё?
Я помнил. Студенческие годы, общежитие, пластмассовая тарелка, баночка хрена «Столичный». Мы смеялись тогда, наверное.
— Она ушла, — выдавил я. Звучало это как-то по-идиотски, будто я сообщаю прогноз погоды.
— Куда? — спросил он, снимая куртку и бросая её на тот самый стул, куда она всегда вешала свой шарф.
— Не «куда». Вообще. К другому.
Он молча кивнул, прошёл на кухню, начал греметь посудой. Через минуту появился с двумя стопками, на дне одной — комок того самого хрена. Поставил передо мной.
— На, — сказал. — Выпей. Сейчас, наверное, не хочется. Но надо.
— Я не…
— Не говори, — он перебил. — Просто сделай. Как лекарство.
Я выпил. Ожог по горлу, слезы выступили сами. Не от алкоголя.
— Ладно, — сказал Дима, глотая свою стопку. — Главный вопрос. Ты сейчас бить хочешь кого-то, или плакать, или спать?
Я задумался. По правде — ничего не хотелось. Пустота.
— Спать, наверное.
— Вот и спи. Диван свободен? Пойду, тогда.
— Ты куда?
— В соседнюю комнату. Сидеть. Чтобы ты не сделал чего-нибудь ещё более тупого в одиночку. Включу ноут, поработаю. Молчать умею, не бойся.
Он ушёл. А я остался сидеть на кухне, смотрел на пустую стопку и думал, как же так вышло, что самый важный разговор за последний месяц у меня был не с женой, а с другом, который приехал без лишних вопросов с банкой хрена.
Сама сцена ухода была до смешного будничной. Никаких криков.
Мы смотрели какой-то сериал, я щёлкал семечки. Она вдруг выключила телевизор пультом. Тишина.
— Толя. Мне надо сказать.
— Говори, — я не оторвался от семечек.
— У меня… есть другой человек.
Щелчок. Скорлупа разломилась громко. Я поднял на неё глаза.
— То есть как? — спросил я тупо. — Другой… человек? Это ты о чём?
— О чём обычно в таких случаях говорят, — её голос был плоским, как столешница. — Я не хочу врать. Это длится уже… пару месяцев.
Я посмотрел на тарелку с семечками. На свой растёртый в пыль мусор на коленях.
— И что? — спросил я. — Что ты хочешь? Чтобы я сделал вид, что не заметил? Или чтобы мы… — я искал слово, — «разобрались»?
— Я хочу уйти, — сказала она просто. — Сегодня. Соберу вещи и уйду.
— Понятно. Ну. Удачи, тогда.
Даже не знаю, откуда эта «удачи» взялась. Автопилот вежливости. Она молча встала и пошла в спальню. Я услышал, как змейкой застегивается чемодан. Через двадцать минут щелчок входной двери. Вот и весь диалог. Больше никаких слов.
Драмы не было. Была какая-то унизительная, конвейерная процедура.
---
Первые дни — это не про страдания. Это про онемение. Тело жило своей жизнью. Я мылся, иногда ел, спал по четырнадцать часов. Мозг отключился.
Однажды утром я встал и пошёл варить кофе. Поставил две чашки. Как всегда. Она пила из синей, с толстой ручкой. Я залил кипяток в турку, насыпал кофе, смотрю на две чашки и понимаю: одну сейчас некому ставить. Я взял её, эту синюю, размахнулся и швырнул об стену. Она разбилась с дурацким, негромким треском. Осколки по полу.
Я стоял и смотрел на этот беспорядок. Потом сел на корточки и начал собирать. Один осколок вонзился в подушечку пальца. Пошла кровь. Я прислонил палец ко лбу, оставил красный отпечаток. И заржал. Просто сидел на кухонном полу в пижаме, с окровавленным пальцем, и ржал как ненормальный. Потом плакал. Потом снова ржал. Первая настоящая эмоция за неделю — истерика.
---
Через месяц пришло письмо. Не электронное, а бумажное. Конверт лежал в ящике среди рекламы кредитов.
«Анатолий. Писать, наверное, глупо. И бестактно. Но молчать уже не могу. Я не прошу ничего. Просто хочу сказать, что сожалею. Не о решении. А о том, как всё вышло. О том, что мы не поговорили по-человечески в тот вечер. Что я сбежала, как трусиха. Ты не заслуживал такого финала. Ты всегда заслуживал большего, чем я могла дать в конце. Не отвечай. Просто знай».
Я перечитал раза три. Потом смял конверт вместе с письмом в комок и забил им самую дальнюю полку шкафа. Как мусор. Но мусор, который жгло в кармане. Через неделю я его отыскал, разгладил и засунул в старый паспорт. Пусть лежит.
---
Дима появлялся регулярно. Без всяких «как ты?». Просто звонил.
— Выходи. Иду мимо твоего дома, купил шаурмы. Будем есть на лавочке.
И мы ели эту шаурму на промозглой осенней лавочке. Молча.
— Слушай, — сказал он однажды, жуя. — Надо диван переставить.
— Что?
— Диван. Он же стоит, как у покойника в гостиной, по центру. Давай сдвинем к окну.
— Зачем?
— Чтобы ты не пялился в чёрный экран телевизора. Будешь в окно смотреть. На людей, на деревья. Хоть какое-то движение.
Мы потащили этот дурацкий диван. Ножки царапали паркет. Уставили его к окну. Комната стала казаться неузнаваемой, чужой. И в этом был кайф.
— Видишь? — сказал Дима, вытирая пот. — Уже другая квартира. Теперь и живи в другой.
---
Я начал делать странные вещи. Не для «исцеления», а просто потому, что мог.
Например, купил наушники. Дорогие, с шумоподавлением. И ходил по городу, слушая агрессивный техно, которое она терпеть не могла. Грохот заглушал все мысли.
Зашёл в наш с ней любимый книжный и купил не роман, как обычно, а толстенный альбом с фотографиями заброшенных заводов. Просто потому, что картинки понравились. Он теперь лежит на том самом диване у окна.
Как-то раз в метро поймал себя на том, что улыбаюсь. Просто так. Солнце ударило в стекло вагона, слепило глаза. И я улыбнулся. А потом испугался: как так? Разве можно? Это же предательство по отношению к своей же боли. Но улыбка уже была. Отменить не получалось.
---
— Ну как, одинокая душа? — спросила бабушка-соседка, Лидия Петровна, встречая меня у лифта.
— Как сажа бела, Лидия Петровна.
— А я видела её на прошлой неделе. С тем, с другим-то. Идут, — она сделала значительную паузу, — держатся за руки.
— Ну и ладно, — сказал я.
— Да я не чтобы расстроить! Я чтобы ты глаза открыл. Жизнь-то твоя где? Она свою уже живёт.
— Я свою тоже как-нибудь поживу.
— Вот и славно. А то ходишь тут, как неприкаянный. Кстати, у меня холодец остался. Зайди, заберёшь. Силы нужны.
Я зашёл, взял холодец в пластиковом контейнере. На выходе она тронула меня по руке.
— Только без жалости к себе, ясно? Самое бесполезное дело.
Её прямой, почти грубый разговор лечил лучше всякой психотерапии.
---
Прошло, наверное, месяцев восемь. Я сидел в баре недалеко от дома, один. Пиво, орешки. Ко мне подсели двое парней, явно поддатых. Заговорили о чём-то своём. Потом один обратился ко мне:
— Мужик, а ты чего один? Потеряшка?
Я хотел отмахнуться, но что-то щёлкнуло.
— Да, — сказал я. — Потеряшка. Жену потерял.
— Ой, сочувствуем… — начал второй.
— Не умерла, — перебил я. — К другому ушла. Так что не надо соболезнований.
Наступила неловкая пауза. Первый парень хмыкнул.
— Жёстко. А ты чего теперь?
— А вот, — я показал на пиво. — Пью. Думаю, что делать.
— Дура, одним словом, — философски изрёк второй. — Нашли тоже повод — «к другому». Да разве ж это причина? Это отмазка.
Мы проговорили ещё полчаса. О жизни, о работе, о чём угодно. Они ушли. А я остался. И вдруг понял, что рассказал незнакомцам про Анну без единой дрожи в голосе. Как историю из прошлой жизни. В которой я уже не живу.
---
Итоги? Их нет. Не будет тут списка «10 выводов, которые я сделал». Есть только несколько обрывочных мыслей, которые плавают где-то в глубине.
Во-первых, боль — она физическая. Она не в душе, а в теле. Сжимает желудок, давит на виски, выключает аппетит. И бороться с ней надо как с физической хворобой: иногда терпеть, иногда глушить таблеткой (той же шаурмой с другом), иногда просто переждать приступ.
Во-вторых, люди приходят. Не все. Но те, кто нужен, приходят сами. Не с советами. С пельменями и хреном. Или с холодцом. Или с дурацким предложением диван передвинуть. Надо просто перестать изображать крепость и впустить их.
В-третьих, новая жизнь начинается с самых идиотских мелочей. С другого маршрута до работы. С наушников, играющих чужую музыку. С разбитой чашки, которую некому теперь пить. Ты меняешь деталь за деталью, и в один день ловишь себя на мысли, что смотришь в окно, а не в экран. И в окне — жизнь. Настоящая, шумная, неидеальная. И она уже твоя. Да, пока пустая, странная, но твоя.
В-четвёртых, иногда самый правильный диалог — это «удачи». И точка. Не все разговоры стоит заканчивать. Некоторые лучше оборвать на полуслове и оставить в прошлом. Как тот несъеденный ужин, который протух и выкинулся.
Я не знаю, что будет дальше. Знаю, что завтра утром я снова поставлю одну чашку для кофе. И, может быть, куплю себе цветок. Какой-нибудь колючий кактус, за которым не надо ухаживать. Пусть стоит на подоконнике и молчит. Мне сейчас нравится тишина. Но не та, густая, от которой сходишь с ума. А лёгкая, своя. В которой слышно, как закипает чайник. И всё.
---
А у вас в жизни бывали такие «обрывы»? Не обязательно в отношениях. Может, работа, дело всей жизни, дружба — всё рухнуло в один день. Что вас тогда вытаскивало? Не высокие мысли, а вот эти самые простые, бытовые крючочки: разговор с соседкой, навязчивый друг, нелепая покупка? Поделитесь в комментариях — иногда именно такие маленькие, негероические истории понимаешь лучше всего.
Если этот нескладный, обрывистый рассказ попал в точку — поставьте, пожалуйста, лайк. И подписывайтесь на канал. Здесь не учат жить. Здесь просто делятся жизнью. Со всеми её трещинами, неудобными диалогами и надеждой на то, что даже разбитую чашку можно замести в совок. И жить дальше.