Больничные коридоры к вечеру всегда наполнялись особым, тягучим безмолвием, которое нарушалось лишь шарканьем тапочек пациентов да редким звоном инструментов на медицинской тележке. Воздух здесь был пропитан запахом хлорки и дешёвого кофе, который медсёстры пили литрами, пытаясь обмануть усталость.
Роман сидел на посту, лениво листая ленту новостей в телефоне. Его смена подходила к концу, но домой идти не хотелось. Там, в огромном, слишком просторном для двоих доме, его ждало ощущение собственной второсортности. Он, тридцатилетний мужчина, красавец с правильными чертами лица и обаятельной улыбкой, чувствовал себя не хозяином, а приживалом.
— Рома, ты ещё здесь? — старшая медсестра заглянула в ординаторскую. — Там в третьей палате капельница закончилась, сними, пожалуйста.
— Сейчас, Ирина Сергеевна, — он натянул дежурную улыбку, которая всегда действовала на женщин безотказно.
Роман работал медбратом уже пять лет. Работа непыльная, ответственности меньше, чем у врачей, а благодарности от пациентов перепадали регулярно. Но амбиции грызли его изнутри. Особенно они обострялись после разговоров с матерью.
Телефон в кармане вибрировал. На экране высветилось: «Мама».
— Да, мам, — он вышел на пожарную лестницу, где обычно курили врачи. Здесь пахло сыростью и осенью.
— Ромочка, ты всё ещё на работе? — голос Ирины Витальевны, его матери, звучал как всегда вкрадчиво и немного обиженно. — А я вот сижу одна, давление скачет.
— Я скоро поеду, мам. Что случилось?
— Да ничего нового. Просто смотрела старые альбомы... Помнишь, как мы жили с отцом? Тесно, но дружно. А ты теперь как барин, в хоромах. Только вот... — она сделала театральную паузу. — Чьи это хоромы, сынок?
Роман скрипнул зубами. Мать умела давить на больную мозоль.
— Наташины, мам. Ты же знаешь.
— Вот именно, сынок. Наташины. А ты там кто? Садовник? Ночной сторож? Или муж? Муж — это когда всё пополам. А так... выгонит она тебя завтра, и придешь ты ко мне на шесть квадратных метров в хрущёвку.
Роман смотрел на серый бетонный двор больницы. Гнев, холодный и липкий, поднимался к горлу. Он любил Наталью, или думал, что любит. Но её независимость, её этот проклятый дом, доставшийся ей непонятно как, стояли между ними стеной.
— Она не выгонит, — неуверенно буркнул Роман.
— Ой, не зарекайся! — фыркнула трубка. — Женщины, они такие. Пока ты молод и красив — ты нужен. А потом найдёт себе какого-нибудь профессора ветеринарии, и поминай как звали. Слушай меня внимательно. Если хочешь, чтобы её дом стал и твоим, чтобы ты спал спокойно и не вздрагивал от каждого её каприза, сделай вот что...
Она начала говорить тихо, быстро, чеканя каждое слово. План был прост, циничен и, как показалось Роману, безупречен.
— Дави на жалость и на страх потери, — шептала мать. — Играй на её чувствах. Скажи, что тебе унизительно жить «в гостях». Что ты мужчиной себя не чувствуешь. Требуй гарантий. Любовь любовью, а метры врозь — это не семья.
Роман слушал, и осенний холод проникал под халат. Идея казалась дикой, но зерно упало на благодатную почву его уязвлённого самолюбия.
***
В ветеринарной клинике «Айболит» стоял гвалт. Лаяли собаки, мяукали перепуганные коты, где-то в операционной пищали мониторы. Наталья, ветеринарный хирург с десятилетним стажем, стянула окровавленные перчатки и вытерла пот со лба. Операция по спасению сбитой овчарки длилась четыре часа.
Она вышла в приёмную, где её ждали заплаканные хозяева.
— Жить будет, — устало, но твёрдо сказала она. — Собрали лапу по кусочкам. Сейчас спит.
Она любила свою работу до дрожи в руках. Животные были честнее людей. Они не предавали, не лгали, не искали выгоды. В их глазах была только преданность или страх, но никогда — подлость.
Наталья налила себе остывший чай в комнате отдыха. Свет здесь был приглушённым, пахло лекарствами и шерстью. Она достала телефон. Ни одного сообщения от мужа. Странно. Обычно он писал, спрашивал, что купить на ужин.
В последнее время Роман изменился. Стал дёрганым, замкнутым. Наталья списывала это на усталость. Она знала, что его работа медбратом не предел мечтаний, но никогда не попрекала деньгами. Её клиника и наследство позволяли им жить безбедно.
Наследство... Этот дом. Старинный, двухэтажный особняк с мезонином и огромным садом на окраине города. Она обожала его. Каждый кирпичик, каждая скрипучая половица были родными.
Дверь в комнату отдыха открылась, заглянула администратор Леночка.
— Наталья Сергеевна, там к вам муж приехал. Ждёт в машине на парковке. Сказал, срочно.
Сердце кольнуло предчувствием беды. Наталья накинула пальто поверх хирургического костюма и вышла на улицу.
Ветер швырял в лицо мокрые листья. Роман сидел в их внедорожнике, нервно постукивая пальцами по рулю. Когда она села рядом, он даже не повернулся.
— Что случилось, Ром? У тебя такое лицо...
— Нам надо поговорить, — его голос звучал глухо. — Я так больше не могу, Наташ.
— Как «так»? — она попыталась коснуться его плеча, но он отстранился.
— Я чувствую себя приживалом. Альфонсом. Все вокруг шепчутся. «Ромка удачно женился», «Ромка живёт у жены». Мне тридцать лет, а у меня ничего своего. Даже гвоздя в стене.
Наталья опешила.
— Ром, о чём ты? Мы же семья. Всё моё — твоё.
— Слова! — он резко повернулся, и в его глазах она увидела незнакомый холодный блеск. — Это просто слова. Юридически я никто. Если мы поругаемся, я пойду на улицу с одним чемоданом. Я хочу гарантий. Я хочу знать, что я муж, а не временный жилец.
— Каких гарантий? — она нахмурилась, чувствуя, как усталость сменяется раздражением.
— Перепиши на меня половину дома.
Фраза повисла в салоне автомобиля тяжёлым камнем. Это говорил не её нежный Рома, а кто-то чужой, расчётливый и жестокий.
— Ты сейчас серьёзно? — тихо спросила она.
— Абсолютно. Это будет доказательством твоей любви и доверия. Если ты мне не доверяешь, то зачем мы вообще вместе?
— Это шантаж?
— Это ультиматум, — он отвернулся к окну. — Или мы оформляем дарственную на долю, или... я ухожу. Я не могу жить в постоянном страхе остаться на улице. Мама права была...
— А, так это мама... — Наталья горько усмехнулась.
Роман понял, что сказал лишнего, но было поздно.
***
Прошло три дня. Атмосфера в доме стала невыносимой. Роман играл свою роль блестяще, следуя инструкциям матери. Он спал в гостевой комнате, отвечал односложно, всем своим видом демонстрируя глубокую обиду и готовность собрать вещи в любую минуту.
Ирина Витальевна, свекровь, не замедлила явиться лично. Она сидела в их гостиной, пила чай из фарфоровой чашки девятнадцатого века и смотрела на невестку с выражением скорбного сочувствия.
— Наташенька, ты же умная женщина, — бархатистым голосом вещала она, разглядывая лепнину на потолке. — Ты посмотри на него. Он же чахнет. Мужчине нужна уверенность, нужен фундамент. А ты держишь его на коротком поводке. Разве это любовь?
Наталья стояла у окна, глядя на сад, который уже терял последние краски. Внутри неё всё кипело, но она молчала.
— Я ведь только добра вам желаю, — продолжала свекровь, отставляя мизинец. — Оформите документы, и заживёте душа в душу. Он успокоится, станет настоящим хозяином. Будет заботиться о доме как о своём. А так... у него руки опускаются.
Наталья повернулась.
— Вы считаете, что любовь измеряется квадратными метрами, Ирина Витальевна?
— Я считаю, что любовь подкрепляется поступками, деточка. А жадность — это порок. Неужели тебе жалко для любимого мужа четырех стен? Ты ведь богатая, у тебя клиника. А у него только ты.
В этот момент в гостиную вошёл Роман. Он выглядел мучеником.
— Мам, не надо, — тихо сказал он, но в голосе не было твёрдости. — Если Наташа не хочет... значит, я для неё ничего не значу.
— Вот видишь! — всплеснула руками свекровь. — Он уже смирился с тем, что ты его не ценишь.
Наталья переводила взгляд с мужа на свекровь. Она видела эту игру, эту дешёвую постановку. Они загнали её в угол. Или она отдаёт полдома, или брак разваливается. Но вместо слёз и мольбы, которых они, очевидно, ждали, в ней проснулась злость. Холодная, рассудочная ярость хирурга, который видит гангрену и понимает: нужно резать.
— Хорошо, — сказала она вдруг очень спокойно. — Вы правы. Я была эгоисткой.
Роман и Ирина Витальевна переглянулись. В глазах мужа вспыхнула жадная искра.
— Ты согласна? — он сделал шаг вперёд.
— Да. Я всё оформлю. Мне нужно пару дней, чтобы подготовить бумаги у нотариуса. Мы подпишем всё здесь.
Свекровь победно улыбнулась, пряча улыбку в чашке чая.
***
Наталья назначила встречу в небольшом итальянском ресторане в центре города. Ей нужно было вытащить Романа из зоны комфорта, посмотреть ему в глаза вне стен дома, за который шла битва.
Он пришёл вовремя, гладко выбритый, пахнущий дорогим одеколоном — её подарком. Он уже чувствовал себя победителем. В его походке появилась вальяжность.
— Заказала вино? — спросил он, садясь напротив и беря её руку. Теперь, когда цель была близка, он снова стал «любящим мужем».
Наталья резко отдёрнула руку.
— Вина не будет.
Роман осёкся. Он всмотрелся в её лицо. Наталья не плакала, не выглядела сломленной жертвой. Её губы были сжаты в тонкую линию, а в глазах плескалось что-то пугающее.
— Ты принёс документы? — спросила она.
— Нет, ты же сказала, что сама всё подготовишь дома... Наташа, что с тобой? Ты какая-то нервная.
И тут её прорвало.
— Нервная?! — её голос поднялся, заставив соседей за столиками обернуться. — Ты, ничтожество, смеешь меня спрашивать, почему я нервная? Ты предал всё, что между нами было, ради кирпичей!
— Наташа, тише, люди смотрят... — Роман испуганно огляделся, сжимаясь на стуле. Он не ожидал такого.
— Пусть смотрят! — она ударила ладонью по столу. — Пусть видят, с кем я жила три года! Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на мои стены? Как твоя мамочка ходит и оценивает антиквариат? Вы — шакалы!
Роман покраснел пятнами. Его план рушился, точнее, сценарий менялся на ходу. Он пытался сохранить лицо.
— Я просто хотел справедливости... Я муж...
— Ты не муж! Ты — содержанка в брюках! — она чеканила слова, как гвозди. — Ты хотел гарантий? Хотел владеть? Ты получишь своё. Я всё подпишу. Но знай: с этой минуты ты для меня умер. Я презираю тебя так, как не презирают даже навозных червей.
Роман сидел, оглушённый. Её гнев парализовал его волю. Но сквозь страх и унижение пробивалась мысль: «Она подпишет. Главное — она подпишет. Пусть орёт, пусть бесится. Зато дом будет мой».
— Завтра, — прошипела Наталья, вставая. — Завтра в шесть вечера. Приводи свою мамашу. Пусть полюбуется на твой триумф. Я отдам вам этот чёртов дом. Подавитесь им!
Она швырнула на стол купюру за воду, к которой не прикоснулась, и вылетела из ресторана. Роман остался сидеть, чувствуя на себе осуждающие взгляды посетителей. Победа была горькой на вкус, но жадность перекрывала всё.
***
День передачи прав наступил. В кабинете на первом этаже особняка собрались все действующие лица. За окном лил проливной дождь, барабаня по стёклам веранды. Камин не был зажжён, и в комнате стояла промозглая сырость.
Роман сидел в кожаном кресле, стараясь не встречаться взглядом с женой. Ирина Витальевна, одетая в своё лучшее платье, сидела рядом, напоминая стервятника в ожидании добычи. Ей не терпелось увидеть документы.
Наталья стояла у массивного дубового стола. Она была совершенно спокойна. Вчерашняя буря улеглась, оставив после себя ледяную пустыню.
— Вот, — она положила на стол папку. — Здесь договор дарения. Полная передача прав собственности на дом и участок.
— Полная? — голос Романа дрогнул. — Мы же говорили о половине...
— Бери всё, — жестко усмехнулась Наталья. — Раз уж ты так страдаешь от неуверенности, будь полновластным хозяином. Мне не жалко. Подписывай. Я уже подписала.
Свекровь аж привстала, её глаза алчно заблестели.
— Наташенька, ну зачем же так категорично... Хотя, если ты так решила... Рома, подписывай, не обижай жену отказом!
Роман дрожащей рукой взял ручку. В голове кружились нули и метры. Целый дом. Весь этот дворец — его. Он уже представлял, как переделает кабинет под игровую, как выкинет старую мебель...
Он занёс ручку над бумагой.
В этот момент парадная дверь с грохотом распахнулась. Свежий ветер и запах дождя ворвались в холл, а затем тяжёлые шаги послышались в коридоре.
В кабинет вошёл высокий, грузный мужчина лет шестидесяти, с окладистой седой бородой и тяжёлым взглядом из-под кустистых бровей. На нём был промокший плащ, а в руках — трость с набалдашником в виде волчьей головы.
Роман замер. Ирина Витальевна вжалась в кресло.
— Добрый вечер, — пророкотал мужчина, его голос заполнил комнату, как гром. — Двери нараспашку, охраны нет. Заходи кто хочет, бери что хочешь.
Наталья улыбнулась — впервые за вечер искренне и тепло.
— Здравствуй, дядя Глеб. Ты как раз вовремя.
— Дядя? — прошептал Роман, роняя ручку.
Глеб Игнатьевич, дядя Натальи и по совместительству бывший военный прокурор, медленно подошёл к столу. Он бросил взгляд на бумаги, потом на побледневшего Романа, потом на сжавшуюся свекровь.
— И что тут у нас за цирк? — спросил он, поднимая бровь. — Дарение? Любопытно. Наташа, ты решила подарить мой дом этому... молодому человеку?
— Твой дом? — пискнула Ирина Витальевна. — Но... Наталья говорила...
— Наталья жила здесь по моему разрешению, пока я работал по контракту на Севере, — рявкнул Глеб Игнатьевич. — Дом оформлен на меня. Вся земля на мне. У Наташи — генеральная доверенность на управление, но без права отчуждения третьим лицам без моего личного присутствия и согласия.
Он взял договор со стола, пробежал его глазами и расхохотался. Смех был страшным.
— "Договор дарения"... Ну надо же! Молодец, Наташка. Красиво разыграла. Я ведь в аэропорту только час назад приземлился, а ты мне сообщение пишешь: "Приезжай, тут мой муж дом делит". Я думал, шутка.
Глеб повернулся к Роману. Его лицо стало жёстким, как гранит.
— Значит так, юноша. Ты хотел гарантий? Гарантирую тебе пять минут на сборы. Если через пять минут твой дух ещё будет здесь, я спущу собак. А они у меня, поверь, не такие добрые, как в клинике у Наташи.
— Но... мы женаты... совместно нажитое... — пролепетал Роман. Мечта о богатстве рассыпалась в прах.
— Этот дом был куплен за пятнадцать лет до вашего брака, — отрезал дядя. — И ты, и твоя мамаша — вымогатели. А с вымогателями я разговор веду короткий. Время пошло.
Наталья смотрела на мужа с холодным торжеством.
— Ты думал, я сломалась? — тихо сказала она. — Я просто ждала дядю Глеба. Я знала, что он приезжает сегодня. И я хотела, чтобы ты сам подписал себе приговор, показав свою гнилую сущность. Ты хотел дом? Вон он, дом. Осматривай, пока бежишь до ворот.
— Наташа... — Роман сделал шаг к ней, но Глеб ударил тростью об пол.
— Вон!
Ирина Витальевна, красная как рак, уже семенила к выходу, бормоча проклятия. Роман, бросив последний взгляд, полный ненависти и отчаяния на жену и несостоявшееся богатство, понуро поплёлся следом.
В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь шумом дождя.
— Ну что, племянница, — Глеб Игнатьевич достал фляжку из кармана. — Избавилась от паразита?
— Избавилась, дядя, — выдохнула Наталья. — Теперь точно избавилась.
Она знала: предательство нельзя прощать, а жадность всегда наказуема. А истерика... истерика была всего лишь анестезией перед ампутацией ненужного члена семьи.
Автор: Елена Стриж ©
Рекомендуем Канал «Семейный омут | Истории, о которых молчат»