Лето в нашем городке Зареченске выдалось таким, что асфальт молил о пощаде, превращаясь под ногами в вязкую, чёрную халву. Жара стояла такая, что даже мухи ленились жужжать, предпочитая передвигаться пешком. Меня звали Агата, и я занималась делом весьма деликатным и кропотливым — реставрацией старинных музыкальных автоматов и механических кукол. Моя мастерская, пропахшая, как бабушкин сундук, лаком, пылью и секретами, была моим убежищем. Но в то лето убежище превратилось в сауну, а я — в дирижабль, готовый вот-вот отчалить в небеса, ибо срок моей беременности перевалил за отметку «уже пора, но мадам не торопится».
Мой муж, Прохор, обладал профессией не менее экзотической. Он был промышленным альпинистом, специализирующимся на реставрации церковных куполов и колоколен. Человек, проводящий половину жизни между небом и землёй, обладал нервами толщиной с якорную цепь и спокойствием спящего удава. Однако, когда дело касалось моего «положения», его спокойствие давало трещину.
В тот знаменательный день Прохор умчался на очередной объект — золотить крест в соседнем районе. Я же осталась дома, гипнотизируя взглядом механического соловья XVIII века, у которого заело пружину. И тут началось.
Сначала это было похоже на лёгкое недовольство организма, словно я съела незрелую сливу. Но через полчаса стало ясно: это не слива. Это ОНО.
— ОЙ-Ё-ЁЙ! — вскрикнула я, хватаясь за поясницу. В животе словно маленький каратист решил сдать экзамен на чёрный пояс.
Паника накрыла меня тёплым ватным одеялом. Я знала, что у меня всё готово. Сумка в роддом, любовно собранная ещё месяц назад, должна была стоять в коридоре, у зеркала. Я поплыла туда, переваливаясь уточкой, но... сумки не было.
— КОШМАР! — выдохнула я. — ГДЕ ОНА?!
Я металась по квартире, насколько позволял мой объём. Кухня — ПУСТО. Спальня — ПУСТО. Балкон — там только сохнущие трусы Прохора. Мозг, затуманенный гормонами и болью, отказался мыслить логически. Стало ясно одно: сумку похитили инопланетяне или домовой решил пошутить. Времени на расследование не было.
Взгляд упал на огромный, видавший виды спортивный рюкзак мужа, стоявший в углу.
— Сойдёт! — решила я.
В состоянии полного аффекта я начала метать в этот бездонный баул всё, что попадалось под руку и казалось жизненно необходимым. Первой полетела моя «счастливая» сорочка — шёлковое чудо, купленное на блошином рынке в Париже. Следом отправилась зимняя вязаная шапочка из шерсти яка. Она была моим талисманом. В этой шапке я сдала экзамен по вождению, выиграла грант на реставрацию и, собственно, очаровала Прохора на катке пять лет назад. Без шапки я рожать отказывалась категорически. Это был мой пунктик, мой бзик, моя фишка.
— ТАК, ЕЩЁ ВОДЫ! — скомандовала я сама себе.
В рюкзак полетела бутылка минералки, какие-то кремы, упаковка печенья (вдруг проголодаюсь?) и ещё куча мелочёвки. Рюкзак стал неподъёмным, как грех, но адреналин — штука мощная. Схватив эту ношу и придерживая живот, я выкатилась из подъезда.
Благо, наш городок можно пересечь за пятнадцать минут, если не останавливаться на болтовню с соседями. Я поймала таксиста, дядю Васю, местного философа на «Волге», который вместо «здравствуйте» обычно говорил: «Куда катится мир?».
— В роддом, дядя Вася! И БЫСТРЕЕ! — рявкнула я, плюхаясь на заднее сиденье.
— Дело житейское, — философски заметил дядя Вася, вдавливая педаль газа.
В приёмном покое было тихо и прохладно. За стойкой сидела медсестра с лицом, не выражающим ничего, кроме вселенской скуки. Но тут появился он — доктор Арнольд Бенедиктович. Врач от Бога, но с хитрецой в глазах, напоминающий доброго, но жуликоватого кота из мультика.
Я, тяжело дыша, подтянула к себе рюкзак.
— Доктор, — начала я, стараясь придать голосу твёрдость, хотя очередная схватка скрутила меня в бараний рог. — У меня к вам деловое предложение.
Арнольд Бенедиктович заинтересованно повёл бровью:
— Слушаю вас, голубушка. Что за кипиш?
Я полезла в карман (не рюкзака, слава богу, а халата) и достала оттуда заранее припасённую купюру в сто долларов. Для нашего городка — деньги серьёзные, почти космические.
— Вот, — я положила купюру на стол. — Это вам на развитие медицины. Или на коньяк. Мне неважно. У меня только одно условие. ЖЕЛЕЗНОЕ.
Глаза доктора загорелись так, будто он увидел редчайшую бабочку. Он ловким движением фокусника накрыл купюру ладонью.
— Излагайте, — промурлыкал он.
— Я привезла вещи, — затараторила я, сбивчиво дыша. — В этом рюкзаке. Они у меня счастливые. Талисманы. Я понимаю, что у вас тут стерильность, режим и всё такое... Но я не рожу нормально, если на мне не будет ВООБЩЕ ВСЕГО, что я привезла. Это вопрос жизни и смерти. Психосоматика, понимаете? Пунктик у меня такой. Шизой накрыло, если хотите.
— Хм, — доктор скептически покосился на гигантский рюкзак, из которого, кажется, торчал уголок чего-то жёсткого. — Всё-всё?
— Абсолютно. И никаких вопросов! — взмолилась я. — Просто дайте распоряжение персоналу, чтобы надели на меня всё содержимое. Иначе я устрою тут такой перформанс, что вы поседеете.
— Ну что вы, милочка! Зачем же седеть? — Доктор уже прикидывал, какой спиннинг купит на этот «гонорар». — Любой каприз за ваши... кхм, предоплату. Зинаида! Оформить пациентку! И чтобы всё, что она привезла, было на ней! Личное распоряжение главврача, то есть моё! Исполнять!
Меня повели в предродовую палату. Состояние моё стремительно ухудшалось, реальность начала расплываться, как акварель под дождём. Схватки шли одна за другой, мысли путались. Я уже плохо помню, как меня переодевали. Помню только суровое лицо медсестры Зины, которая, словно заправский грузчик, вытряхивала содержимое рюкзака на кушетку.
— Ничего себе гардеробчик, — проворчала Зина, разглядывая кучу вещей. — Ну, хозяин — барин. Доктор сказал — надевать всё, значит, будем надевать.
Она помогла мне натянуть мою любимую шёлковую сорочку. Она приятно холодила кожу. Затем на мою голову водрузили шерстяную шапку с помпоном. Стало жарко, пот потёк по вискам, но я знала — удача теперь со мной.
Затем Зина достала из недр рюкзака что-то тяжёлое.
— Ноги давайте, мамочка, — скомандовала она тоном, не терпящим возражений.
Я послушно вытянула ноги, стараясь дышать «собачкой», как учили на курсах. Что-то жёсткое сдавило ступни. Зина пыхтела, затягивая шнурки.
— Туго идёт, — бурчала она. — Ну и мода пошла. Ортопедическое, что ли? Чтоб вены не вылезли?
— Наверное, — простонала я, мне было уже всё равно, хоть ласты, хоть сапоги-скороходы. Главное — родить.
— Готово! — Зина вытерла пот со лба. — Ну, мать, ты даёшь. Красота — страшная сила. Поехали.
Меня пересадили в кресло-каталку. И вот тут начался настоящий цирк.
Представьте себе картину: коридор больницы, выкрашенный в унылый фисташковый цвет. Тишина, нарушаемая лишь шарканьем тапочек и тихим звоном ампул. И тут выезжаю я. В шёлковой парижской сорочке, в толстенной зимней шапке с весёлым помпоном и... в огромных хоккейных коньках 45-го размера.
Ехать в коньках на каталке было неудобно. Лезвия цеплялись за подножки, стучали о кафель.
Цок-цок-цок — разносилось по всей больнице.
Медперсонал, попадавшийся навстречу, впадал в ступор. Молоденькая практикантка уронила лоток с бинтами.
— Господи, — прошептала какая-то санитарка, крестясь. — Это что за чудо-юдо?
— Спецзаказ, — гордо ответила Зина, толкая каталку. — Вип-клиент. Не ваше дело.
Мы проезжали мимо зоны ожидания. И надо же было такому случиться — там сидела моя давняя «подруга» и конкурентка по реставрационному цеху, Изольда Карловна. Дама ядовитая, как мухомор. Она пришла, видимо, кого-то навестить.
Увидев меня, Изольда поперхнулась своим смузи. Её глаза, обычно узкие и хитрые, стали размером с блюдца.
— Агата? — просипела она. — Ты... ты на ледовое шоу собралась? В июле?
Я хотела ответить ей что-то колкое, типа «Не твоё дело, крыса канцелярская», но очередная схватка заставила меня лишь сморщиться и прорычать:
— УЙДИ С ДОРОГИ! ТРЕНИРОВКА У МЕНЯ!
Изольда так и осталась стоять с открытым ртом, провожая взглядом мои сверкающие лезвия. Думаю, эту историю она будет рассказывать внукам.
Наконец, меня вкатили в родильный зал. Перегрузка на родильное кресло (он же «вертолёт») в коньках оказалась задачей для каскадёров. Ноги разъезжались, лезвия скрежетали по металлу кресла, я чувствовала себя коровой на льду, только в горизонтальном положении.
Я лежала, раскинув ноги, увенчанные массивными, чёрными, профессиональными хоккейными коньками Bauer. Помпон на шапке сбился набок, придавая мне вид сумасшедшего лыжника.
В зал влетел Арнольд Бенедиктович, натягивая перчатки.
— Ну-с, как у нас дела… — начал он бодро, но тут его взгляд упал на мои ноги. Он замер. Тишина в палате стала звенящей.
— Это… это что за хоккейная лига? — пролепетал он, забыв про свой врачебный цинизм. — Почему коньки?!
— Вы же сами сказали! — возмутилась Зинаида. — Всё "надеть". Вот мы и надели. Там больше обуви не было, только эти колодки.
Доктор побагровел.
— Вы с ума сошли?! — закричал он, но не на меня, а на медсестёр. — А техника безопасности?! Она же меня сейчас располосует! Одно неловкое движение во время потуг — и я стану похож на нарезанную колбасу! БИНТЫ! НЕМЕДЛЕННО!
— Что, снимать? — испуганно пискнула акушерка.
— НЕТ ВРЕМЕНИ СНИМАТЬ! — рявкнул доктор. — Рожаем уже! Головка идёт! Заматывайте лезвия! Быстро! Бегом!
Началась суета, достойная пит-стопа «Формулы-1». Две медсестры кинулись к моим ногам и начали яростно обматывать лезвия толстым слоем ваты и бинтов. Через минуту мои ноги напоминали две огромные белые булавы или ноги снеговика.
— Так-то лучше, — выдохнул Арнольд Бенедиктович, вытирая пот. — Хоть живым останусь. Ну, мать, тужься! Давай, за «Динамо»! Или за кого ты там болеешь?!
Всё это время я пребывала в каком-то сюрреалистическом тумане. Боль, конечно, никуда не делась, но абсурдность происходящего действовала как своеобразная анестезия. Я смотрела на свои забинтованные коньки, торчащие вверх, и вдруг почувствовала, как внутри закипает истерический смешок.
— Ой, не могу… — простонала я.
В этот момент дверь снова открылась, и на соседнее кресло привезли другую роженицу. Девушка была бледная, испуганная, и, что характерно, в обычных носочках. Она повернула голову, увидела меня в шапке и коньках-булавах, и её глаза полезли на лоб.
— А что… — прошептала она, — тут у всех такая форма одежды? Я коньки не брала… Меня не примут?
— У неё спецобслуживание! — буркнул доктор, контролируя процесс. — Премиум-пакет «Зимняя вишня». Не отвлекаемся!
Я почувствовала прилив сил. Злость на ситуацию сменилась каким-то диким весельем.
— Давай, Агата! — подбадривала сама себя я. — Покажи им класс!
И я родила. Быстро, мощно, словно летела к воротам соперника на решающей минуте матча.
— ОП-ЛЯ! — воскликнул доктор, принимая младенца. — Мальчик! Здоровый, горластый! Ну точно, будущий вратарь!
Когда малыша положили мне на живот (прямо на шёлковую сорочку), я заплакала от счастья. Он был тёплый, мокрый и самый лучший на свете.
Но шоу на этом не закончилось.
Пока меня обрабатывали, а ребёнка пеленали, в палате воцарилась атмосфера лёгкого безумия. Врачи и сёстры, отпустив напряжение, начали хихикать.
— Слышь, Зин, — шептала акушерка, — а я думала, это новый метод такой. Роды в коньках. Типа для упора.
— Ага, сцепление с атмосферой лучше, — ржала Зина.
Я лежала и думала: «А действительно, зачем там были коньки?». И тут меня осенило. Словно молния ударила в мою шерстяную шапочку.
Рюкзак. Муж. Хоккей.
Прохор же играет в любительской ночной лиге! Он вратарь! А я, в припадке паники, схватила его спортивный баул вместо своего с вещами для роддома!
— Ё-моё... — прошептала я. — Это же коньки Прохора...
— Что вы говорите? — переспросил доктор, который уже заполнял бумаги, периодически косясь на мои ноги.
— Доктор, — призналась я, и меня начал разбирать хохот, от которого трясся живот. — Я рюкзаки перепутала... Это мужа вещи... Он в хоккей играет... А моя сумка дома осталась...
В палате повисла тишина. Секунды три персонал переваривал информацию. А потом грянул такой хохот, что, наверное, стёкла задребезжали.
— Ой, не могу! — вытирал слёзы Арнольд Бенедиктович. — Перепутала! А я-то думал! Деньги суёт, говорит «пунктик», «психосоматика»! Мы же ваши справки поднимать хотели, думали — ку-ку, клиент поехал крышей! А она просто сумки махнула!
— А я ещё думаю, — всхлипывала Зина, разбинтовывая мои «булавы», — зачем ей зимой шапка и в июле коньки? Думала, может, обет какой дала? Или секта новая?
Мы смеялись так, что у меня заболел пресс. Это был добрый, очищающий смех. Весь страх, вся боль ушла. Осталась только радость и комичность ситуации.
— Ну ты даёшь, мать, — качал головой доктор. — Ладно шапка, она хоть счастливая. Но коньки! Хорошо хоть клюшку не заставила в руки взять. А то бы мы тут хоккейный матч устроили: «Врачи против Рожениц».
— Шайбу! Шайбу! — поддакнула акушерка.
Через час в палату пустили Прохора. Он влетел весь взъерошенный, в рабочей робе, пахнущий краской. Видимо, спустился с колокольни быстрее собственного визга, как только узнал новость.
— Агата! Любимая! — он кинулся ко мне, целуя руки. — Как ты? Как сын?
И тут его взгляд упал на стул рядом с кроватью. Там, аккуратно сложенные, лежали: моя сорочка, шерстяная шапочка и... его огромные, чёрные, потрёпанные в ледовых баталиях коньки.
Прохор застыл. Его глаза начали округляться.
— Это... — он ткнул пальцем в коньки. — Это мои Bauer? Ты что... ты их сюда привезла?
— Я в них рожала, Проша, — сквозь слёзы смеха выдавила я.
— В смысле? — он побледнел. — Прямо в них?
— Ага. Сказала доктору, что это мой талисман. Заплатила сто баксов, чтобы разрешили не снимать.
Прохор посмотрел на меня, потом на безмятежно спящего сына, потом снова на коньки.
— Ты... ты героическая женщина, Агата, — прошептал он с благоговением. — Но зачем?
— Я сумки перепутала, дурачок, — хихикнула я.
Прохор моргнул. Потом ещё раз. А потом его раскатистый бас присоединился к моему смеху.
— То-то я ищу форму на игру сегодня, — хохотал он, — весь дом перерыл! Думал, всё, спёрли! А они тут, роды принимают! Слушай, ну если он в твоём животе под мой хоккейный баул рос, а родился в коньках... Быть парню чемпионом!
— Однозначно, — кивнула я, поправляя сбившуюся причёску.
История эта мгновенно стала легендой роддома. Меня так и прозвали — «Ледяная королева» или «Мама на льду». Когда я выписывалась, весь персонал вышел провожать. Арнольд Бенедиктович, хитро подмигивая, сказал:
— Приходите за вторым. Только, умоляю, лыжи не берите. Они в двери не проходят. А если надумаете брать мужа на партнёрские роды, пусть он вратарскую маску захватит. Мало ли чем вы в следующий раз кидаться начнёте.
— Договорились, доктор! — рассмеялась я.
Мы вышли на крыльцо. Жара стояла всё та же, но мир вокруг казался мне теперь удивительно свежим и ярким. Дядя Вася на своей «Волге» уже ждал нас у ворот.
— Ну что, молодежь? — спросил он, глядя на сверток с сыном. — Куда мир катится?
— К лучшему, дядя Вася! — ответил Прохор, забрасывая злополучный рюкзак с коньками в багажник. — Исключительно к лучшему!
Сына мы назвали Иваном. Сейчас ему уже пять лет. И знаете что? Как только он научился ходить, он первым делом потянул из шкафа те самые папины коньки. Надевает их, правда, пока только на ковёр, но стоит уверенно. А шапочку мою шерстяную я сохранила. Лежит она теперь в шкафу, ждёт своего часа. Мало ли, вдруг за дочкой пойдём? Только в следующий раз я сумку проверю трижды. Хотя... с коньками вышло даже веселее. Ништяк, как говорит мой муж. Полный ништяк.
Автор: Елена Стриж ©
Рекомендуем Канал «Семейный омут | Истории, о которых молчат»