В музыкальном отношении новый альбом вышел, как и говорилось выше, новаторским и нетипичным для тогдашней российской тяжёлой сцены. Действительно, тут много фанковой бас-гитары, есть заходы в панк-рок и хардкор, есть рок-н-ролльщина. Но в первую очередь это именно хэви-металлический альбом, впитавший всё лучшее, чего в этом жанре добились за прошедшие годы. Группа может дать скоростной разудалой моторхедовщины («Дорога в никуда», «Убей их всех»), а может и существенно замедлиться («Война»), отсылая слушателя к медленным тяжёлым стандартам вроде “Harvester Of Sorrow” или “Sad But True” (Metallica). Музыкально альбом очень насыщен и разнообразен. Хотя он включает всего 7 треков, отличной музыки здесь хватит на целую дискографию иных однообразных и безликих групп. Звук – чистейший, практически кристальный, которого фанаты Обелиска до того не слышали (Евгений Чайко не зря звукорежиссёрствовал и крутил ручки).
Новый альбом отличался от творчества 80х, создавшего Обелиску репутацию, в том числе и текстами. Принявший в 1990 году Святое Крещение, Крупнов более не горел желанием петь о сатане, чертях и всякой нечисти. Однако мрачность по-прежнему оставалась определяющей – тем более, что и окружающая жизнь тому способствовала. В тоске и мрачности автор видел в т.ч. русские национальные черты своего творчества:
«— Недавно я вдруг осознал, что разделение “совок” — ”несовок” уже не действует. Раньше ”совком” считалось все, что писалось здесь: ”Лейся, песня”, “Веселые ребята”, а ”крутым” подражания западным группам. Но копирование Запада происходило по одной простой причине: невозможность увидеть здесь ”живьем” своих кумиров. А, сейчас можно пригласить кого угодно. Я, например, даже представить себе раньше не мог концерты ”Металлики” в Москве…
— Их выступление в Тушине было прекрасным!
— Да, и поэтому копирование стало бессмысленным. Единственное, что сейчас хиляет, — это русские корни.
(…)
— А где в ”Обелиске” национальные корни?
— Послушай — и поймёшь… В песнях ”Еще одного дня”, несмотря на то что они очень традиционны, есть тоска и безысходность…»
Новые веяния отразились в т.ч. на обложке нового альбома. Уже упоминавшийся сотрудник BIZ Enterprises, известный как Alec Kourbatkine, вспоминал:
«Когда дело дошло до обсуждения дизайна обложки, Толя сказал: «Уважаю Володю Гришечко (он тогда всем рисовал), но демонов, чертей и монстров не хочу», а Владимир тогда только их и рисовал. Я устроил Толику встречу со своим давним другом – художником Володей Стахеевым. На встрече Володя спросил, в каком направлении думать… Толик молчал минут пять, а потом изрек: «Представь: ночь, пустынный город, и под фонарем лежит дохлая собака!». Володя сказал, тема понятная, и через неделю выдал эту картинку… Толик пришел, посмотрел, помолчал и сказал, что годится. Без особых эмоций, но видно было, что ему понравилось».
Птичка-скелет действительно вышла удачной и надолго стала одним из символов Чёрного Обелиска. В обложке есть и соответствие текстам и настроению альбома, и подтекст: несмотря на мрачный сюжет, птичка всё же сидит на дверце открытой клетки, т.е. она свободна.
Крупнов был доволен. Автор этих строк помнит одну из телепередач 1993 года, в которой Крупнов с воодушевлением рассказывал зрителям о новой пластинке. Когда речь дошла до оформления, Толик сказал примерно следующее: «А вот эта птичка – это, собственно, я… [и поворачиваясь к телекамере профилем] Похож?»
Тексты песен альбома выгодно выделяются на фоне тогдашнего российского металла. В отличие от многих коллег, или стремившихся наворотить абы чего, но пострашнее, или высокопарно переливавших из пустого в порожнее, Крупнов относился к слову серьёзно и не собирался забивать песни чем попало. «На «Коррозию» люди ходят угорать. Нас – слушать» – говорил он, и для него было по-настоящему важно не только то, как играет группа, но что именно поётся.
Начав в 80е с поэзии Бодлера, к 90м он всё более опирался на собственные стихи. В плане текстов Крупнов всю творческую жизнь стоял ближе не к металлистам-современникам, а к текстоцентричному русскому року. В 1993 году в радиопередаче «Монморанси» Крупнов сделает неожиданное для многих признание:
– Какие песни ты поёшь в кругу друзей?
– Я вырос на “Машине [Времени – прим. автора]” и “Воскресении”, их песни, собственно, и пою, и свои конечно…
(…)
…Группа “Воскресение” мне даже ближе, чем то, что у нас принято называть “тяжёлой музыкой”, я, скорее, тяготею к тому, что принято считать у нас “мейнстримом”, что и являет собой группа “Воскресение”.
Интуитивно близкий к этой сцене, в будущем Крупнов соприкоснётся с ней ближе в рамках проектов Неприкасаемые и Крупский Сотоварищи. На альбомах же начала 90х (и на «Ещё одном дне» в частности) у слушателей есть возможность услышать нечастое сочетание хэви-металлического музыкального мастерства и той самой поэтической глубины.
«ГОРОД В ОГНЕ», а также «ВОЙНА» навеяны событиями августа 1991 года – попыткой ГКЧП устранить Горбачёва и последующим вводом войск. Крупнов принял происходящее близко к сердцу и в те памятные дни был в гуще событий. Алина впоследствии вспоминала:
Толик понимал, конечно, что от его присутствия ничего не изменится, но он хотел быть так, где вершится всеобщая судьба, и его судьба в том числе. Он всё воспринимал абсолютно серьёзно: а вдруг можно будет что-нибудь сделать? То есть он вдруг разместил себя в социуме. И ему категорически не хотелось «назад в подвалы»…
Крупнов:
"Я проснулся 19 августа от странного шума. Я пытался понять: что бы могло его производить? и не мог найти объяснения. А когда я встал и подошел к окну, мне стало ясно все. По Ленинскому проспекту шла колонна танков и БТРов... "Город В Огне" - эта песня оттуда. Я писал ее, глядя как они идут..."
(…)
"Я был там не из-за политических соображений, - признается он. - Все зависело от меня: пойти или не пойти. Я решил пойти. Не хотелось, чтобы все это вернулось: андеграундовые сейшена и т.п.... Особой цели у меня не было. Просто вместе со мной у Белого Дома было на одного человека больше..."
Впоследствии тот путч будет восприниматься не так драматично – тем более, что двумя годами спустя москвичи действительно увидят «город в огне» (к счастью, не весь), и виной тому будут как раз те, кто в 1991 году громче всех кричал о свободе и демократии. Однако для москвичей 1991 года танки на улицах, появившиеся не ради парада, а ради возможных боевых действий, были зрелищем не для слабонервных. Крупнов, не писавший песен сиюминутных, «на злобу дня», под впечатлением написал песни красочные, меткие и актуальные любых времён и народов.
«ДОМ ЖЁЛТОГО СНА» - отличное сюрреалистическое полотно, дающее богатое поле для интерпретаций (здесь могут быть увидены и смерть, и пожизненное нахождение на принудительном лечении). В музыкальном смысле – произведение Ермакова и Билошицкого. Ермаков впоследствии вспоминал:
- Остались мы с Васей после репы. И Вася говорит, вот есть такая идея, давай поработаем. Поработали, сделали музыку. И Толик пришёл на следующий день, услышал и сказал, во, «ништяк»!
- То есть это именно та первая часть, которая в быстром темпе?
- Да, да. Толик поначалу кое-какую идею решил закинуть в песню: «Ну, может быть, я бы там чуть-чуть изменил, где-то вот в этом месте…». Мы с Васей: «Ну нафига это надо?» Ну ладно, всё отлично, всё на своём месте. Нормальная рабочая обстановка. Она была принята, и из неё получилась классная композиция, ни отнять, ни взять
В версии 1992 года песня пролетает быстро и внушительно, единым шквалом. Впоследствии, для перезаписанного альбома «Стена» (1994) её замедлят и облегчат, и, на мой взгляд, это не пойдёт ей на пользу. К сожалению, для широко известного клипа основой станет именно поздняя, облегчённая версия.
«УБЕЙ ИХ ВСЕХ». Стремительная агрессивная вещь, всю дорогу производящая впечатление апологии насилия, но в итоге это насилие развенчивающая («Убей их всех – начни с себя»). Крупнов же вообще говорил о ней следующее:
«Нас часто обвиняют в том, что за все время нашего существования мы не написали ни одной песни о любви. «Убей их всех» как раз про нее».