— Завтра начинаешь в той клинике. Я уже договорился, — Семён даже не поднял глаз от телефона. — С девяти до двух. После своей работы успеешь.
Наташа замерла у раковины, мокрая тарелка скользнула из рук обратно в пену. Они только вчера поздно вечером говорили об этом, вернее, он говорил, а она молчала. Думала, может, забудет, отвлечется... Наивная.
— Сема, я не смогу. У меня и так смены до семи, потом дорога...
— Смогут все, если захотят. — Он наконец оторвался от экрана, посмотрел на неё так, будто она предложила что-то абсурдное. — Моя мать больна. Ей нужны лекарства, процедуры. Или тебе всё равно?
В углу кухни, на своём любимом стуле у окна, Людмила Петровна тихо вздохнула. Прижала ладонь к груди — мол, сердце, ох, сердце моё бедное. Наташа перевела взгляд на свекровь, поймала на секунду её глаза — живые, острые, совсем не больные. Но Людмила Петровна тут же прикрыла веки, изобразила слабость.
— Я не говорю, что мне всё равно, — Наташа вытерла руки о полотенце, пытаясь сохранить спокойствие. — Просто я физически не успею. Это же через весь город...
— Значит, раньше вставай. — Семён поднялся из-за стола, подошёл ближе. Он был на голову выше, нависал, и от этого становилось не по себе. — Наташ, ну что ты упираешься? Нормальные жёны помогают семье. А у нас что, семья не настоящая?
Вот оно. Он всегда так делал — переворачивал всё, будто это она виновата, это она чёрствая, бессердечная. Наташа сглотнула, чувствуя, как подступает обида.
— У нас настоящая семья. Но я уже работаю, приношу деньги...
— Недостаточно. — Отрезал он. — Мне одному тяжело тянуть. Мать болеет, ты же видишь. Или тебе наплевать?
Людмила Петровна снова застонала для убедительности, откинулась на спинку стула. Наташа сжала зубы. Три месяца назад свекровь переехала к ним — временно, сказал Семён, пока не поправится. С тех пор каждый день — одно и то же: таблетки, жалобы, врачи. Но Наташа видела. Видела, как Людмила Петровна встаёт бодрая, когда они уходят, как шуршит пакетами, как смеётся по телефону.
На прошлой неделе Наташа забыла документы, вернулась домой в обед. Открыла дверь — а из гостиной музыка. Громкая, весёлая. Она прошла тихо, заглянула — Людмила Петровна танцевала. В халате, с бокалом красного вина в руке, танцевала по комнате, напевая что-то себе под нос. На журнальном столике — початая бутылка, шоколадные конфеты, журналы.
Наташа тогда попятилась, ушла, хлопнув дверью погромче. Когда вечером пришла с работы — свекровь лежала на диване, бледная, со стонами.
— Так плохо мне было весь день... Еле дышала...
И Семён, конечно, кинулся к матери, принёс воды, укрывал пледом. А на Наташу смотрел с укором: мол, ты же видишь, как ей тяжело, а тебе всё безразлично.
— Хорошо, — сказала Наташа сейчас, потому что спорить было бесполезно. — Завтра схожу, посмотрю.
Семён кивнул, довольный.
— Вот и умница. Я же для нас стараюсь. Для семьи.
Он вернулся к дивану, снова уткнулся в телефон. Людмила Петровна приоткрыла один глаз, посмотрела на Наташу — и Наташе показалось, что в этом взгляде мелькнула усмешка. Холодная, торжествующая.
Клиника находилась на другом конце города, в старом районе, где пятиэтажки стояли вплотную друг к другу, а между ними ютились аптеки и продуктовые ларьки. Наташа вышла из маршрутки, поёжилась — январь был злой, ветер продувал насквозь. Она закуталась в шарф, пошла по адресу.
«Медицинский центр "Панацея"» — вывеска облезлая, буквы кривые. Наташа толкнула дверь, зашла в тёмный коридор. Пахло сыростью и каким-то химическим средством, от которого першило в горле.
— Вы Наталья? — Из кабинета вышла женщина лет пятидесяти, в медицинском халате. Крупная, с тяжёлым взглядом. — Я Светлана Ивановна, старшая медсестра. Ваш муж звонил, всё объяснил.
Наташа кивнула, чувствуя себя неловко.
— Да, я...
— Значит, так. — Светлана Ивановна перебила, не дав договорить. — С девяти до двух, четыре дня в неделю. Уборка, помощь процедурной медсестре, иногда — бумаги разобрать. Платим немного, но вам же нужно, да?
Она смотрела так, будто знала всё — про свекровь, про Семёна, про то, как Наташа загнана в угол. И в этом взгляде не было ни капли сочувствия, только холодное безразличие.
— Справитесь?
— Справлюсь, — ответила Наташа тихо.
Справлюсь. Это слово она повторяла себе каждый день, как мантру. Когда вставала в пять утра, когда ехала через весь город, когда возвращалась домой за полночь и падала на кровать без сил. Справлюсь. Справлюсь. Справлюсь...
Но иногда, поздно вечером, сидя в пустой маршрутке и глядя в тёмное окно, Наташа спрашивала у своего отражения: а зачем? Зачем всё это? И отражение молчало.
Дома Людмила Петровна встретила её жалобным стоном:
— Наташенька, принеси водички... Так плохо весь день... Телевизор даже смотреть не могла...
Наташа прошла мимо, молча налила стакан воды, поставила на тумбочку возле дивана. Заметила на столике пустой бокал, запах вина ещё витал в воздухе. Но промолчала.
— Ну что, устроилась? — Семён вышел из спальни, довольный. — Светлана Ивановна позвонила, сказала, что ты произвела хорошее впечатление.
— Да, с понедельника начинаю.
— Молодец. Вот видишь, как всё хорошо складывается? — Он обнял её за плечи, но в этом объятии не было тепла. Только давление, контроль. — Теперь мы сможем маме помочь как следует. Она же ради нас старалась всю жизнь, верно?
Людмила Петровна закивала, прижимая платочек к глазам.
— Я ж вас не хочу обременять... Но что поделать, здоровье...
Наташа высвободилась из объятий Семёна, прошла в ванную. Закрыла дверь, оперлась о раковину, посмотрела на себя в зеркало. Серые круги под глазами, осунувшееся лицо, потухший взгляд.
«Кто ты?» — спросила она у своего отражения.
Но ответа не было. Была только тишина и усталость, тяжёлая, как камень.
А в гостиной Людмила Петровна тихонько переглянулась с сыном и довольно улыбнулась. Всё шло по плану.
Первый рабочий день в клинике выдался кошмарным. Светлана Ивановна гоняла Наташу с утра до обеда: то пол вымыть, то инструменты разложить, то в архив спуститься за картами пациентов. В подвале было холодно и сыро, стеллажи до потолка, пыль вековая. Наташа чихала, вытирала слёзы, искала нужные папки среди сотен одинаковых.
— Быстрее! — кричала сверху Светлана Ивановна. — У нас тут не санаторий!
В два часа Наташа выскочила из клиники и помчалась на другой конец города — на основную работу, в торговый центр, где она работала продавцом в отделе косметики. Начальница Виолетта встретила её недовольным взглядом:
— Опоздала на семь минут. Ещё раз — штраф.
— Извините, я...
— Мне неинтересно. — Виолетта поправила идеальную укладку, окинула Наташу оценивающим взглядом. — И вообще, ты выглядишь ужасно. Клиенты не должны видеть таких замученных лиц. Приведи себя в порядок.
Наташа кивнула, прошла в подсобку, посмотрела в крошечное зеркало. Виолетта была права — лицо серое, глаза красные от недосыпа. Она достала тональный крем, попыталась замаскировать усталость, но это было всё равно что лепить заплатки на прорванную одежду.
Смена длилась до семи вечера. На ногах — восемь часов. Потом — час в метро, полчаса на автобусе. Домой она приползла в девятом часу, еле живая.
— Где ужин? — встретил её Семён с порога. — Я голодный, мать тоже ждёт.
Наташа молча прошла на кухню, открыла холодильник. Достала яйца, сосиски — что-то быстрое, что не требует сил. Руки тряслись от усталости, но она заставила себя готовить.
— Семочка, а можно мне чаю с лимоном? — протянула из гостиной Людмила Петровна. — И печеньки, если есть...
Голос бодрый, весёлый. Наташа сжала губы. Налила чай, отнесла свекрови. Та сидела на диване, укутанная пледом, но щёки румяные, глаза блестят.
— Спасибо, доченька. Ты такая заботливая...
Ложь. Всё это — сплошная ложь. Но Наташа уже устала бороться. Она просто кивнула и вернулась на кухню.
Через две недели Наташа поняла, что больше не может. Она теряла вес, под глазами залегли тёмные круги, которые не скрывал никакой макияж. На работе она стала делать ошибки — путала товары, неправильно пробивала чеки. Виолетта вызвала её в кабинет:
— Наталья, так дальше продолжаться не может. У тебя третья ошибка за неделю. Ещё одна — и я вынуждена буду тебя уволить.
— Я постараюсь...
— Не постараюсь, а сделай. — Виолетта барабанила пальцами по столу. — Я понимаю, у всех свои проблемы. Но работа есть работа.
Вечером Наташа попыталась поговорить с Семёном. Он сидел на диване, листал ленту в телефоне.
— Сема, мне очень тяжело. Может, твоя мама уже поправилась? Может, ей не нужно столько денег на лечение?
Он поднял на неё глаза — холодные, жёсткие.
— Ты о чём вообще? Мать больна. Ей нужны лекарства, обследования. Или ты предлагаешь её бросить?
— Нет, я не это имела в виду...
— А что тогда? — Семён встал, подошёл ближе. — Тебе жалко для неё работать? Для моей матери, которая меня вырастила одна, без отца?
— Мне не жалко, но я просто устала...
— Устала! — передразнил он. — Все устают. Я тоже устаю. Думаешь, мне легко? Но я не ною.
Наташа отступила. В такие моменты Семён становился чужим, пугающим. Она не узнавала в нём того парня, за которого выходила замуж три года назад. Тогда он был другим — внимательным, ласковым. Или она просто не видела, кто он на самом деле?
— Ладно, извини. Я просто...
— Вот и молодец. — Он смягчился, погладил её по голове, как собаку. — Потерпи ещё немного. Скоро маме легче станет, и всё наладится.
Но Наташа уже не верила в это "скоро".
Субботним утром она проснулась от голосов на кухне. Семён уехал по делам, она осталась дома одна — думала, что одна. Но из кухни доносился смех. Наташа встала, прошла тихо по коридору, прислушалась.
— Да ладно тебе, Люда! Совсем охамела! — хрипло смеялась чья-то женщина.
— А чего мне не охаметь? — отвечала Людмила Петровна, и голос у неё был совсем не слабый, а громкий, уверенный. — Живу себе, ни в чём не нуждаюсь. Сынок всё приносит, невестка работает как лошадь. Красота!
— А она что, не догадывается?
— Да куда ей! Тихоня, размазня. Семён такую и выбирал — чтоб не возражала, чтоб подчинялась.
Наташа замерла у двери, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она осторожно заглянула в щель. Людмила Петровна сидела за столом с какой-то полной женщиной в ярком свитере. Перед ними — бутылка шампанского, нарезанная колбаса, сыр, конфеты.
— Ты же понимаешь, что рано или поздно она сорвётся? — продолжала незнакомка.
— Пусть срывается. — Людмила Петровна махнула рукой. — Семён другую найдёт. Главное — чтоб меня содержали. Я всю жизнь на него положила, теперь моя очередь отдыхать.
Они рассмеялись, чокнулись бокалами.
Наташа попятилась от двери. Руки дрожали, в ушах звенело. Значит, всё это было спектаклем. Людмила Петровна не больна. Она просто использовала сына, а тот использовал Наташу. Холодный расчёт, циничная игра.
Она вернулась в спальню, села на кровать, обхватила голову руками. Что делать? Рассказать Семёну? Но поверит ли он? Он же на стороне матери всегда, с самого начала. Уйти? Но куда? Денег нет, съёмное жильё не потянуть...
Мысли путались, наваливались одна на другую. Наташа легла, уткнулась лицом в подушку.
А через стенку раздавался весёлый смех Людмилы Петровны и звон бокалов.
Наташа лежала на кровати и смотрела в потолок. Внутри что-то переломилось — не резко, не болезненно, а тихо и окончательно. Как будто последняя ниточка, которая держала её в этом доме, этой жизни, просто оборвалась.
Она встала, достала из шкафа старый рюкзак, начала складывать вещи. Документы, немного одежды, косметичка. Всё самое необходимое. Телефон лежал на тумбочке — она взяла его, открыла камеру, включила диктофон и положила в карман халата.
Потом вышла на кухню.
— О, проснулась! — Людмила Петровна обернулась, лицо мгновенно изменилось — стало слабым, страдальческим. Подруга уже ушла, бутылка и закуска исчезли. — Наташенька, принеси мне, пожалуйста, таблеточки... Так плохо с утра было...
— Не надо, — спокойно сказала Наташа. — Я всё слышала.
Людмила Петровна замерла. На секунду в её глазах мелькнула растерянность, но она быстро взяла себя в руки:
— Что ты слышала? О чём ты?
— Про шампанское. Про то, что я размазня. Про то, что Семён выбрал меня специально — тихую и удобную.
Повисла тишина. Людмила Петровна выпрямилась на стуле, и вся её показная немощь исчезла. Она смотрела на Наташу внимательно, оценивающе.
— Ну и что теперь? — спросила она наконец. — Побежишь к сыночку жаловаться? Думаешь, поверит?
— Не побегу, — Наташа достала телефон, остановила запись. — У меня есть доказательства. Но мне они не нужны.
— Тогда зачем записывала?
— Для себя. Чтобы помнить, что я не сошла с ума. Что всё это было по-настоящему.
Людмила Петровна усмехнулась:
— Умнее, чем я думала. Но куда ты пойдёшь? Денег у тебя нет, жилья нет. Вернёшься через неделю на коленях.
— Может быть. Но это будет мой выбор, — Наташа повернулась к выходу, потом обернулась. — Знаете, что самое страшное? Не то, что вы врали. А то, что вы научили своего сына использовать людей. Он вырос с мыслью, что это нормально. И я ему позволила так со мной обращаться. Но больше не позволю.
Она ушла в комнату, забрала рюкзак, вышла из квартиры. Не хлопнула дверью, не устроила сцену. Просто ушла.
В понедельник Наташа позвонила в обе работы, предупредила об увольнении. Виолетта удивилась:
— Я думала, ты будешь цепляться до последнего.
— Я тоже так думала.
Светлана Ивановна была недовольна:
— А кто работать будет? Я на тебя рассчитывала!
— Найдёте кого-нибудь другого, — спокойно ответила Наташа и отключилась.
Она поселилась у своей бывшей коллеги Софьи — та предложила комнату в своей квартире за символическую плату, пока Наташа не встанет на ноги. Софья была из тех людей, которые помогают просто так, не требуя ничего взамен.
— Отдохни сначала, — сказала она. — Ты выглядишь как выжатый лимон.
Наташа отдыхала три дня. Спала по двенадцать часов, ела нормальную еду, гуляла по парку. Постепенно силы возвращались. А вместе с ними — ясность мыслей.
Семён звонил раз двадцать. Сначала требовал вернуться, потом угрожал, потом пытался надавить на жалость — мол, мать плачет, ей плохо. Наташа не отвечала. Потом написала одно сообщение: "Развод. Через суд. Не пиши больше". И заблокировала его номер.
Через неделю она устроилась администратором в стоматологическую клинику. Нормальный график, адекватное начальство, человеческая зарплата. Вечерами записалась на курсы — давняя мечта, до которой раньше не доходили руки.
Однажды, через месяц после ухода, она встретила на улице Людмилу Петровну. Та выходила из супермаркета с тяжёлыми сумками, шла бодрым шагом — никакой хромоты, никакой слабости.
Их взгляды встретились.
Наташа остановилась, усмехнулась:
— Выздоровели?
Людмила Петровна поджала губы, отвела глаза. Ничего не ответила, прошла мимо. А Наташа смотрела ей вслед и чувствовала... облегчение. Нет, не злорадство и не обиду. Просто огромное облегчение от того, что эта женщина больше не имеет власти над её жизнью.
Она пошла дальше, вдыхая морозный воздух полной грудью. Впереди был длинный путь — развод, поиск нормального жилья, восстановление. Но это был её путь. Её решения, её ошибки, её победы.
И впервые за долгие месяцы Наташа поймала себя на том, что улыбается.