Квартиру мы купили в старом доме на окраине. Трёшка с высокими потолками, паркетом и лепниной. Хозяйка продавала срочно, почти за бесценок. Жена Марина сразу влюбилась в эти комнаты, в большие окна, выходящие во двор с липами.
— Андрей, посмотри, какая красота! Вот здесь детскую сделаем, а тут гостиную.
Я кивал, разглядывая обшарпанные стены. Ремонта требовалось много. Но цена действительно была смешная для такой площади.
— А почему так дёшево? — спросил я хозяйку, пожилую женщину лет семидесяти.
Она отвела глаза.
— Переезжаю к дочери. Срочно надо продать.
— Но всё равно странно. Тут рынок другой, можно было дороже выставить.
— Мне некогда торговаться. Берёте — хорошо. Нет — найду других.
Мы взяли. Оформили сделку за неделю, получили ключи. Хозяйка уехала в тот же день, даже не попрощавшись толком.
Въехали в субботу. Вещей было немного, всё поместилось в одну машину. Марина сразу принялась расставлять мебель, развешивать шторы. Я занялся проводкой — свет в дальней комнате не работал.
Вечером сидели на кухне, пили чай. За окном темнело.
— Андрюш, а тебе не кажется, что тут как-то... тихо? — Марина обняла кружку обеими руками.
— Ну тихо и тихо. Район спокойный, соседи пожилые.
— Нет, я не про это. Прямо слишком тихо. Гнетущее какое-то.
— Устала просто. Переезд — это стресс.
Она кивнула, допила чай. Мы легли спать рано. Я уснул сразу.
Проснулся от смеха. Тихого, детского. Будто ребёнок играл где-то рядом. Приоткрыл глаза — комната тёмная, Марина спит рядом. Прислушался. Тишина.
Наверное, показалось. Повернулся на другой бок, снова закрыл глаза.
Смех повторился. Громче, отчётливее. Девочка лет пяти, не больше. Хихикала, будто её кто-то щекотал.
Я сел на кровати. Сердце застучало быстрее.
— Марина, — позвал тихо. — Ты слышишь?
Она не проснулась. Я встал, вышел в коридор. Включил свет. Пусто. Тишина.
Прошёл в гостиную, заглянул на кухню. Никого. Вернулся в спальню, лёг. Может, соседские дети? Хотя стены толстые, вряд ли слышно было бы так отчётливо.
Утром за завтраком Марина спросила:
— Ты ночью вставал?
— Да. Показалось, что кто-то смеётся.
— Правда? Я тоже слышала что-то. Думала, сон.
— Наверное, соседи. Или с улицы донеслось.
— Может быть.
Мы разошлись по делам. Я поехал в строительный магазин за материалами для ремонта, Марина осталась разбирать коробки.
Вернулся вечером. Марина встретила бледная.
— Андрей, тут опять.
— Что опять?
— Смех. Я слышала. Из дальней комнаты. Пошла проверить — никого.
Я прошёл в дальнюю комнату. Пустая, окна закрыты. Постучал по стенам, проверил батареи. Вдруг трубы звенят как-то странно. Но всё было тихо.
— Марин, ты не спала толком. Переезд, нервы. Может, тебе показалось?
— Нет, я точно слышала! Девочка смеялась! Совсем рядом!
— Успокойся. Давай сегодня ляжем пораньше, отдохнёшь нормально.
Она кивнула, но видно было — напугана.
Ночью смех повторился. Теперь я проснулся точно от него. Отчётливый детский смех, будто ребёнок играл в прятки. Хихиканье, топот маленьких ножек.
Я вскочил, включил все светильники в квартире. Обошёл каждую комнату. Пусто. Абсолютно.
Марина встала, прижалась ко мне.
— Ты слышал?
— Слышал.
— Что это?
— Не знаю.
Мы просидели на кухне до утра, пили чай, молчали. Говорить было страшно. Признать вслух, что происходит что-то странное — значит, сделать это реальным.
Утром позвонил соседке снизу. Пожилая тётя Клава, живёт одна.
— Здравствуйте. Извините, что беспокою. Скажите, у вас внуки бывают?
— Внуки? Нет, милок. Я одна живу. А что?
— Да вот слышу иногда детский смех. Думал, может, снизу доносится.
Она помолчала.
— Ты в бывшей квартире Веры Петровны живёшь?
— Ну да. А что?
— Ничего, ничего. Слушай, зайди ко мне вечерком. Чайку попьём, познакомимся.
— Хорошо, зайду.
Вечером спустился к тёте Клаве. Она встретила приветливо, усадила за стол, налила чай.
— Ну, рассказывай. Как квартира? Нравится?
— Нормально. Просторная. Ремонт делать будем.
— А слышите что-нибудь... необычное?
Я замер с чашкой в руках.
— Слышим. Детский смех. По ночам. Откуда вы знаете?
Тётя Клава вздохнула, опустила глаза.
— Вера Петровна не рассказала ничего?
— Нет. Только что срочно уезжает.
— Ещё бы срочно. Она там не жила последние полгода. Снимала комнату у знакомых. Боялась возвращаться.
— Боялась чего?
— Смеха этого. Девочки.
У меня похолодело внутри.
— Какой девочки?
Тётя Клава налила себе ещё чаю, помолчала.
— У Веры была внучка. Машенька звали. Хорошая девочка, весёлая. Жила с бабушкой, родители в командировках постоянно. Пять лет ей было.
— Была?
— Погибла. Года три назад. Упала из окна. Вера на минуту отвлеклась, а Маша на подоконник залезла. Окно открытое было. Упала с четвёртого этажа.
Я опустил чашку. Руки задрожали.
— Господи.
— Вера с ума чуть не сошла. Винила себя. Родители Маши тоже. Они потом развелись, разъехались. А Вера осталась в той квартире. Говорила, не может уйти, Машенька её ждёт. Первые месяцы слышала её смех. Думала, крыша поехала от горя. Но потом и другие слышать начали. Соседи. Я тоже пару раз слышала.
— И что... что это?
Тётя Клава пожала плечами.
— Кто ж его знает. Может, правда душа девочки осталась. Играет там. А может, и правда Вере показалось, а мы все уже под внушением.
— Но я слышал! Отчётливо! Жена тоже!
— Ну вот. Значит, слышали. Машенька была очень весёлая. Постоянно смеялась, бегала. Может, и правда не ушла.
Я вернулся домой подавленный. Марина встретила в прихожей.
— Ну что узнал?
Я рассказал. Она слушала, бледнея.
— Андрей, нам надо уезжать.
— Куда уезжать? Мы только купили!
— Мне всё равно! Я не могу жить в квартире, где умер ребёнок!
— Марин, успокойся. Может, это правда внушение. Соседка рассказала, мы теперь слышим то, чего нет.
— А если есть?
— Даже если есть... Девочка же не злая. Просто играет.
Марина обхватила себя руками.
— Мне страшно.
— Мне тоже. Но давай попробуем остаться. Хотя бы ещё немного. Если станет совсем невмоготу — продадим, съедем.
Она согласилась неохотно.
Ночью смех повторился. Теперь я уже не вскакивал, не включал свет. Лежал, слушал. Девочка хихикала, топала по комнатам. Будто играла в догонялки сама с собой.
Марина прижалась ко мне.
— Она здесь.
— Знаю.
— Что нам делать?
— Не знаю.
Мы лежали в темноте, слушали детский смех. Странно, но страх начал отступать. Смех был радостный, беззаботный. Не злобный, не пугающий. Просто ребёнок играл.
Утром Марина сказала:
— Я хочу попробовать с ней поговорить.
— С кем?
— С Машей. С девочкой. Может, она хочет что-то сказать.
— Марин, ты серьёзно?
— Абсолютно. Если она здесь, значит, зачем-то осталась. Может, ждёт чего-то.
Вечером Марина зажгла свечу, села в дальней комнате на полу.
— Машенька, если ты слышишь меня, дай знак.
Тишина.
— Маша, мы не хотим тебя обидеть. Просто хотим понять, что тебе нужно.
Тишина.
Я стоял в дверях, наблюдал. Чувствовал себя идиотом, но молчал.
— Машенька, почему ты смеёшься? Тебе весело здесь?
И вдруг смех. Тихий, но отчётливый. Прямо в этой комнате.
Марина вздрогнула, но не встала.
— Маша, ты с нами? Ты здесь?
Смех усилился. Радостный, заливистый.
— Андрей, — Марина обернулась ко мне. — Ты слышишь?
— Слышу.
— Она здесь. Прямо сейчас.
Я вошёл в комнату, сел рядом с Мариной.
— Маша, мы хотим жить в этой квартире. Ты не против?
Смех стих. Повисла тишина.
— Может, она обиделась? — прошептала Марина.
— Не знаю.
Потом послышались шаги. Лёгкие, детские. Будто босые ножки топали по паркету. Шаги приблизились, остановились прямо перед нами.
Марина протянула руку в пустоту.
— Маша, мы не хотим тебя прогонять. Можешь оставаться. Будем жить вместе.
Тишина. Потом снова смех. Тихий, довольный.
— Кажется, она согласна, — я встал, помог подняться Марине.
Мы вышли из комнаты. Смех затих.
С тех пор мы привыкли. Маша смеялась почти каждую ночь. Иногда топала по комнатам, иногда просто хихикала откуда-то из угла. Мы перестали бояться.
Марина даже начала разговаривать с ней. Оставляла на столе печенье, говорила — угощайся, Машенька. Утром печенье всегда было на месте, но Марина верила, что девочка довольна.
Я делал ремонт. Красил стены, клеил обои. Смех не прекращался, но мешать не мешал. Даже наоборот — будто Маша одобряла, радовалась переменам.
Однажды ночью Марина разбудила меня.
— Андрей, слушай.
Я прислушался. Смех. Но другой. Не радостный, а грустный. Будто девочка плакала, но сквозь слёзы смеялась.
— Что-то не так, — Марина встала, пошла в дальнюю комнату.
Я последовал за ней. Там было холодно, хотя батареи горячие.
— Маша, что случилось? — Марина села на пол. — Почему тебе грустно?
Смех переходил в всхлипывания. Жалобные, детские.
— Машенька, скажи нам. Может, мы поможем?
Тишина. Потом шёпот. Тихий, еле слышный. Будто ветер в щели продувал.
— Ба-буш-ка.
Марина вздрогнула.
— Ты скучаешь по бабушке?
— Ба-буш-ка.
— Маша, бабушка уехала. Она не может вернуться.
Всхлипывания усилились. Мне стало невыносимо жалко. Девочка-призрак, которая осталась одна, ждала бабушку.
— Марин, может, найдём Веру Петровну? Позовём сюда?
— Думаешь, она согласится?
— Попробовать надо.
Утром я позвонил риелтору, через которого покупали квартиру. Попросил контакты Веры Петровны. Он дал адрес дочери.
Поехал туда в субботу. Дочь Веры, женщина лет сорока, встретила настороженно.
— Вы зачем?
— Хочу поговорить с Верой Петровной. Это важно.
— О чём?
— О квартире. О Маше.
Она побледнела.
— Вы тоже слышите?
— Слышим. Каждую ночь.
Она пропустила меня в квартиру. Вера Петровна сидела у окна, смотрела во двор. Постаревшая, сгорбленная.
— Вера Петровна, здравствуйте. Я купил вашу квартиру.
Она подняла глаза. Пустые, выцветшие.
— И зачем пришли?
— Маша скучает по вам.
Она вздрогнула.
— Что вы сказали?
— Маша. Ваша внучка. Она в квартире. Мы слышим её каждую ночь. Она смеётся, играет. А вчера плакала. Звала бабушку.
Вера Петровна закрыла лицо руками.
— Я не могу туда вернуться. Не могу.
— Почему?
— Потому что это моя вина! Я не уследила! Она погибла по моей вине!
— Вера Петровна, это был несчастный случай.
— Нет! Это я виновата! Я должна была закрыть окно!
Я подошел, присел рядом.
— Маша не винит вас. Она просто скучает. Хочет, чтобы вы вернулись.
— Я не могу. Мне там страшно.
— Ей одной ещё страшнее. Она маленькая. Ждёт вас.
Вера Петровна молчала долго. Потом кивнула.
— Хорошо. Я приеду.
Она приехала вечером. Вошла в квартиру медленно, будто боялась каждого шага. Марина встретила, обняла.
— Проходите. Маша будет рада.
Мы прошли в дальнюю комнату. Вера Петровна села на стул, сложила руки на коленях.
— Машенька, это я. Бабушка. Ты здесь?
Тишина. Потом смех. Радостный, восторженный. Топот ножек.
— Маша, я так скучала по тебе, — Вера Петровна заплакала. — Прости меня, милая. Прости, что не уберегла.
Смех стих. В комнате потеплело. Будто кто-то обнял всех нас разом.
— Она простила, — прошептала Марина.
Вера Петровна вытерла слёзы.
— Маша, ты должна уйти. Отпусти меня. Отпусти себя. Тебе пора.
Тишина.
— Машенька, я всегда буду тебя помнить. Но ты не должна оставаться здесь. Ты должна быть свободна.
Послышался тихий вздох. Детский, лёгкий. Потом всё стихло. Совсем.
Мы сидели молча. Вера Петровна встала.
— Всё. Она ушла. Я чувствую.
— Вы уверены?
— Да. Теперь она свободна.
С тех пор смех не повторялся. Квартира стала тихой, обычной. Мы закончили ремонт, обустроились. Жизнь вошла в привычное русло.
Иногда Марина говорит:
— Андрюш, а мне иногда кажется, что Маша здесь. Не слышу её, но чувствую.
— Может, и так. Может, иногда заглядывает проверить, как мы.
— Думаешь?
— Не знаю. Но если и так — пусть. Мне не страшно.
Марина улыбается, кивает. И правда, страшно больше не было. Только тихая грусть по маленькой девочке, которая когда-то смеялась в этих комнатах. И благодарность ей за то, что научила нас не бояться того, чего не понимаем. А просто принимать и жить дальше.