Юлия Гусь | Между Случаем и Судьбой

– Если я, по-твоему, уже женщина в возрасте, Ксюша, то имею право лечь спать, когда хочу. Я сказала это спокойно. Даже слишком спокойно для человека, у которого внутри всё стучит, как крышка на кипящей кастрюле. Дочь стояла за калиткой с двумя пакетами и сумкой через плечо. На улице моросил мелкий дождь, такой противный, почти невидимый, от которого волосы становятся влажными, а настроение – липким. Фонарь у соседнего забора мигал, то освещая ее лицо, то снова оставляя в полутени. – Мам, ну не начинай, – Ксения дернула ручку калитки...

– Я у мамы поживу. Ты же слышала, что она сказала про квартиру? Светлана говорила бодро, даже весело, будто сообщала не о переезде, а о путевке в санаторий. Я стояла в аптеке между витриной с витаминами и стойкой с бинтами, прижимала телефон к уху и никак не могла понять, то ли ослышалась, то ли сестра специально выбрала такой тон. – Что значит поживешь? – То и значит. Собрала вещи, вечером перевезу. Маме одной тяжело, а ты всё равно дальше всех живешь. – Я живу в двадцати минутах на автобусе. – На автобусе, Лариса...

– Зоя, ты это серьезно мне подарила? Валентина подняла над столом белую льняную скатерть, и гости потянули шеи, чтобы рассмотреть. Кто-то уже улыбался, кто-то жевал салат, кто-то делал вид, что ищет вилку, хотя вилка лежала прямо перед ним. Я сидела у края длинного стола, возле колонны, куда меня посадили, потому что «там свободнее». На юбилее у Валентины всегда всё было продумано: кому рядом с кем сидеть, кому наливать, кому улыбаться, а кого можно убрать подальше от центра. Раньше я этого не замечала...

– Мам, у тебя есть деньги? Только не спрашивай пока ничего, пожалуйста. Я держала трубку плечом, потому что руками раскладывала по банкам гречку. Пакет порвался, крупа сыпалась на стол, на пол, в щель между плитой и тумбой. Я хотела сначала сказать сыну, что так разговоры не начинают, но услышала его дыхание и замерла. Кирилл дышал часто. Так он дышал в детстве, когда прибегал со двора с разбитой коленкой и старался не заплакать. – Что случилось? – Мне надо на лечение. Срочно. Банка выскользнула у меня из руки, ударилась о стол, но не разбилась...

– Ты к Глухому ручью один не ходи, Петрович. Не потому, что зверь там злой. Зверь-то как раз честнее человека бывает. – А человек, значит, не всякий честный? – спросил я, пододвигая к огню сыроватую берёзовую чурку. – Сам знаешь, – старик крякнул и присел на поваленную лиственницу. – В тайге человек сразу виден. В посёлке он может улыбаться, шапку ломать, слова хорошие говорить. А в лесу быстро становится понятно, с чем он пришёл: с добром или с пустыми руками да нехорошей думкой. Он говорил негромко, будто боялся потревожить вечернюю тишину...

– Анна Сергеевна, откройте, пожалуйста. Мне правда больше не к кому. Я стояла у раковины с мокрыми руками. На губке была пена, на плите тихо шкворчал лук, а в коридоре звонила дверь. Один короткий звонок, потом пауза, потом этот голос. Марина. Я узнала ее сразу. Такой голос трудно забыть, даже если очень стараешься. Молодой, тонкий, когда-то звонкий, а теперь будто надломленный, с хрипотцой. – Анна Сергеевна, я знаю, вы дома. Я не буду долго. Только отдаю вещь и уйду. Я вытерла руки о полотенце, подошла к двери и посмотрела в глазок...

– К Волчьему броду поведёшь, старик. И смотри, без хитростей. Савва Лобанов поднял глаза от чурбака, на котором строгал лучину, и медленно положил нож на колено. Он не любил, когда в его сторожку входили без стука. В тайге даже свой человек, если у него совесть на месте, сперва голос подаст, сапогами о порог не загремит, чужой жар в избу не внесёт. А эти трое вошли сразу, разом, будто не просились под крышу, а забирали её себе. У первого, коренастого, с широким плоским лицом, губы были сжаты так, словно он всё время держал во рту кислую ягоду...

– Таня, ты только сегодня к маме не звони, ладно? У неё давление, она от разговоров потом совсем разбитая. Я стояла у окна с чашкой остывшего чая и смотрела, как во дворе мальчишка тащит за собой санки по мокрому асфальту. Снега давно уже не было, одни грязные островки возле бордюров, а санки всё равно скребли железными полозьями, будто зима ещё держалась из последних сил. – Мила, я вчера тоже не звонила, – сказала я. – И позавчера ты просила не звонить. Сестра шумно выдохнула в трубку. – Ну вот такая неделя...

– Наташ, ты мой телефон не прихватила? Я остановилась прямо посреди тротуара, одной рукой прижимая к груди пакет с мукой, другой пытаясь застегнуть сумку, которая никак не хотела закрываться. Ветер гонял по двору сухие листья, у подъезда кто-то хлопнул дверью, и голос Сергея в моём телефоне прозвучал так буднично, что я даже не сразу поняла, о чём он. – Какой телефон? – Мой. Чёрный, в чехле. Я на кухне оставлял. Сейчас хватился, а его нет. Я полезла в сумку. Там лежали кошелёк, ключи, список покупок, пачка корицы, чек из магазина и два телефона...

– Тамара Петровна, не открывайте сразу. Это я… Оксана. Матвей со мной. Я стояла посреди прихожей в халате, с мокрой тряпкой в руке, и не сразу поняла, что голос идёт не из телефона, а из-за двери. Сначала даже подумала, показалось. В доме тихо было, только батарея под окном постукивала, да часы на кухне лениво щёлкали, отсчитывая пустой вечер. – Оксана? – переспросила я, хотя она меня не могла видеть. – Что случилось? За дверью кто-то закашлялся. Кашель был не громкий, а какой-то рваный, будто человек пытался удержать его в себе, но не справился...

– Вы бабушка Сони? Девочка сидит у нас в раздевалке уже час. За ней никто не пришёл. Надежда Сергеевна не сразу поняла, что говорят ей. Она стояла у плиты, держала в руке половник, на столе остывали жареные кабачки, а из комнаты доносился голос мужа: – Надя, ты соль куда убрала? – Какая раздевалка? – спросила она, чувствуя, как половник медленно сползает в кастрюлю. – Кто это? – Лариса Валерьевна, преподаватель из кружка рисования. Соня ваша у нас. Занятие давно закончилось. Мы уже закрываться должны...

– У вас на кухонном окне раньше стоял стеклянный петух? Красный, с отбитыми крыльями. Марина замерла с полотенцем в руках. Вода из крана продолжала литься в раковину, била по ложке, и ложка мелко дрожала, будто испугалась вместе с ней. – Простите, кто это? На том конце провода женщина кашлянула. Голос был старческий, но не слабый, а сухой, цепкий. – Вы Марина Павловна? Дочь Павла Громова? Марина машинально выключила воду. В квартире сразу стало слишком тихо. Только в комнате шуршала мама: перебирала старые фотографии, складывала их по годам для юбилейного альбома...