Визит женщины из опеки длился недолго, но каждый её взгляд, каждое замечание, записанное в блокнот, отпечатывались на сознании Лины, как ожоги. «Компактная квартира… одна комната для ребёнка… мать не работает на момент проверки… отчим — врач, график ненормированный…». Слово «отчим» резало слух. Специалист была вежлива, даже сочувственна, но её профессионализм был ледяным. Она осмотрела холодильник («полноценное питание»), аптечку, поинтересовалась распорядком дня Лады. И всё время улыбалась. Эта улыбка была страшнее любой гримасы.
После её ухода квартира, и так наполненная тяжёлым молчанием, превратилась в склеп. Лина стояла посреди гостиной, ощущая, как стены сжимаются. Лада, напуганная напряжённой атмосферой, притихла и смотрела мультики, свернувшись калачиком в кресле.
Звонок Амиру прошёл вхолостую. «На операции. Передам», — сухо ответила дежурная сестра. Лина поняла — он знает. Олеся, должно быть, дозвонилась. Или он почувствовал это кожей, как чувствовал приближение беды у своих пациентов. Его молчание было красноречивее крика. Он отступил на профессиональную территорию, в единственное место, где всё ещё мог что-то контролировать.
Олеся позвонила сама, голос её был сдавленным от слёз и злости:
— Лин, он сошёл с ума! Я только что от него. Он не спал всю ночь, составлял какие-то бумаги. Я попыталась говорить… он сказал… он сказал, что если ты и твой «новый папа» не способны обеспечить ребёнку стабильность, то он найдёт способ это сделать. Что опека — это только начало. Что у него есть друзья, связи… Лин, я его боюсь. Я люблю его, чёрт возьми, но я его боюсь! Он не тот человек, которого я знала!
— Что мне делать, Ося? — прошептала Лина, глядя на дочь. — Она вся в напряжении. Не ест, не играет. Только смотрит в одну точку.
— Увози её. Куда-нибудь. К маме в Барнаул, подальше от всего этого. Пока не поздно.
Но уехать значило признать поражение. Признать, что Олег своей атакой вынудил их бежать. И похоронить последние остатки доверия между ней и Амиром. Он воспринял бы это как предательство.
Амир вернулся под утро. Лина не спала. Она сидела на кухне в темноте. Он вошёл, пахнущий больничным антисептиком и холодом ночи. Он увидел её, остановился. В свете уличного фонаря его лицо казалось вырезанным из камня.
— Ну что, проверили? — спросил он без предисловий. — Всё в порядке? Чистота, достаток, моральный облик? Годится ли мать и её новый сожитель для воспитания ребёнка?
— Перестань, — просто сказала Лина. У неё не было сил даже на спор.
— Чего перестать? Это реальность, Лина. Ты хотела поговорить с ним «по-человечески»? Вот он, человеческий разговор. Через органы опеки. Следующим будет звонок из сада с вопросами о моём прошлом. А потом, глядишь, и в больницу нагрянут с проверкой лицензий. Он методично уничтожает всё, что я построил. И тебя заодно.
— Он не уничтожает! Он пытается вернуть! Он был сломлен, Амир! Ты же видишь!
— А я что, целый? — голос его сорвался, в нём впервые зазвучала голая, неприкрытая боль. — Я шесть лет был сломлен! Я жил с призраком! А теперь, когда призрак стал плотью, когда у меня есть шанс всё исправить, он приходит и говорит: «Нет, это моё. Отдай». И ты… ты стоишь посередине и смотришь на нас обоих такими несчастными глазами, будто мы два непослушных щенка! Выбери, чёрт возьми! Его или меня! Его прошлое или наше будущее!
Он кричал. Впервые за всё время он кричал на неё, и в этом крике вылилась вся его накопленная ярость, ревность, страх. Из спальни послышался испуганный всхлип. Лада.
Лина вскочила и бросилась к ней. Девочка сидела на кровати, дрожа всем телом, лицо мокрое от слёз.
— Не кричите… пожалуйста, не кричите… — она задыхалась, её трясло. — Я… я плохая… всё из-за меня…
— Нет, солнышко, нет… — Лина прижала её к себе, но сама дрожала не меньше.
Амир стоял в дверях, его гнев моментально сменился шоком и ужасом. Он сделал шаг вперёд.
— Лада, прости… я не хотел…
Но девочка вжалась в мать, отстраняясь от него. Этот инстинктивный жест ранил его больше любых слов.
На следующее утро Лада отказалась завтракать. Она вяло ковыряла ложкой в каше, её лицо было бледным, под глазами — синяки.
— Мама, у меня голова болит, — пожаловалась она тихо.
Лина, встревоженная, померила температуру — 37,2. Небольшая, но достаточно, чтобы оставить её дома. Весь день Лада пролежала на диване, апатичная, не реагирующая на попытки её развлечь. Она не хотела ни рисовать, ни смотреть мультики. Она просто лежала, уставившись в потолок, и иногда вздрагивала от резких звуков с улицы.
Амир, видя это, сменил гнев на холодную, клиническую тревогу. Вечером он осторожно подошёл, сел рядом.
— Ладушка, где болит? Покажи дяде Амиру.
— Всё болит, — прошептала она, не глядя на него. — И тут… — она положила ручку на грудь. — Тяжело.
Он обменялся с Линой встревоженным взглядом. «Психосоматика», — прочитала она на его лице. Тело ребёнка реагировало на невыносимый стресс.
На следующий день температура поднялась до 38. Лада начала капризничать, плакать без причины, потом впала в апатию. Вызванный педиатр, соседка Амира по больнице, развёл руками.
— Физически — здорова. Горло чистое, лёгкие чистые. Это нервное, Амир Петрович. Вы же понимаете. Ребёнок считывает атмосферу. Ему нужен покой. Абсолютный покой.
Покой. Это было то, чего не было в их доме. Атмосфера была густой, как смог, отравленной невысказанными обидами, страхами, злобой.
Амир взял отпуск. Он дежурил у постели Лады, как у тяжёлого больного, измеряя температуру, пытаясь поить её компотами. Но его прикосновения были осторожными, почти профессиональными. Лада отворачивалась к стене. Она не хотела его заботы. Ей нужен был привычный, понятный мир, а мир рушился.
На третий день болезни позвонил Олег. Не адвокат, не Олеся. Он сам. Лина, увидев номер, вышла на балкон, закрыв за собой дверь. Было холодно.
— Лина, — его голос звучал хрипло, будто он тоже не спал. — Олеся сказала… что Лада заболела. Это правда?
— Да.
— Как она? Что врачи говорят?
— Врачи говорят, что у неё невроз на почве хронического стресса, — жёстко бросила Лина. — Поздравляю, Олег. Твой план работает. Ты успешно довёл свою дочь до болезни.
В трубке повисло долгое молчание. Потом он сказал, и в его голосе не было злости, только бесконечная усталость и та же боль:
— Это не план, Лина. Это отчаяние. Я не хотел ей вреда. Никогда. Я просто… не могу смириться. Каждый день я просыпаюсь и понимаю, что её нет. Что её ласковые руки обнимают другого. Что её «папа» теперь кто-то другой. Это сводит с ума. Ты пойми… я не борюсь с тобой. И даже не с ним. Я борюсь с пустотой. А она… она меня засасывает.
Лина прикрыла глаза. В его словах была страшная, неоспоримая правда.
— Она тебя вспоминает, Олег. Каждый день. Рисует тебя. Скучает. Но твоя борьба… она её убивает. Физически. Она не может этого вынести. Прекрати. Пожалуйста. Остановись.
— А как? — его голос сорвался. — Сказать себе: «Всё, забыл»? Вычеркнуть шесть лет? Лина, я не прошу вернуть всё как было. Я прошу… место. Маленькое место в её жизни. Но ты и он… вы даже этого не хотите дать. Вы хотите стереть меня, как ошибку.
— Никто не хочет стирать! — закричала Лина, и слёзы брызнули из её глаз. — Но ты требуешь не места, Олег! Ты требуешь половины! Ты ведёшь войну! И она, наша дочь, — это то поле, на котором мы воюем! Посмотри на неё! Она вся сжалась в комок от страха! Она думает, что это она во всём виновата! Доволен?!
Он не ответил. Только слышно было его тяжёлое дыхание.
— Я приеду, — наконец сказал он.
— Нет!
— Я приеду. Чтобы увидеть её. Чтобы… чтобы поговорить. Со всеми. Один раз. Последний раз. Или мы найдём выход. Или… или я отступлю. Дам вам жить.
Он положил трубку, не дожидаясь ответа.
Лина вернулась в комнату. Лада дремала, её лицо было горячим и осунувшимся. Амир сидел в кресле рядом, смотря на девочку. Он поднял на Лину глаза.
— Он?
— Он. Приезжает.
Амир кивнул, как будто ждал этого. Ни злости, ни протеста. Только глубокая, беспросветная усталость.
— Хорошо. Пусть приезжает. Пора заканчивать этот цирк.
Олег приехал через день. Лада была в полубреду, температура скакала. Лина впустила его в прихожую, не говоря ни слова. Он сбросил пальто и, не спрашивая разрешения, прошёл в комнату. Увидев Ладу, он побледнел. Он присел рядом с кроватью, осторожно дотронулся до её щеки.
— Ладушка… папа здесь.
Девочка открыла мутные глаза, долго всматривалась, потом слабо улыбнулась.
— Папа… ты приехал… я знала…
Олег сглотнул комок в горле, взял её горячую ручку в свои.
Амир стоял в дверях, наблюдая. Его лицо было непроницаемо. Он ждал.
Когда Лада снова погрузилась в полудрёму, Олег поднялся. Он посмотрел на Лину, потом на Амира.
— Поговорим. Все. Здесь и сейчас.
Они вышли на кухню. Три взрослых человека, измождённых, израненных, сели за стол. Между ними лежала тишина, густая и взрывоопасная.
Первым заговорил Олег. Он не смотрел на Амира, только на Лину.
— Я отзову обращение в опеку. И отменю иск об определении порядка общения. Адвокату скажу, чтобы закрыл дело.
Лина ахнула, не веря своим ушам. Амир нахмурился, ожидая подвоха.
— Но, — продолжал Олег, и его голос стал твёрже, — при одном условии. Вы позволяете мне видеться с ней. Не по суду. Не по графику. А так, как получится. Когда она захочет. Когда вы сможете. Я буду звонить. Присылать подарки на день рождения. Может быть, раз в год приеду. Как… как дальний родственник. Но я буду в её жизни. И вы не станете меня вычёркивать, рассказывать, что я плохой. Это моё последнее условие.
Это было невероятно. Это было… по-человечески. Лина почувствовала, как в груди что-то сжимается от горячей волны облегчения и новой боли. Он сдавался. Он соглашался на крохи. Ради Лады.
Но Амир медленно покачал головой.
— Нет.
Лина и Олег уставились на него.
— Что? — не поняла Лина.
— Я сказал — нет, — повторил Амир. Его голос был низким, но в нём дрожала сталь. — Никаких условий. Никаких договорённостей. Ты отступаешь не потому, что понял, что калечишь дочь. Ты отступаешь, потому что увидел, что проиграл. Что твои методы не работают. Ты используешь её болезнь как последний козырь для торга. «Вот видите, какой я добрый, я всё отзываю, только дайте мне место». Нет. Так не будет.
Олег вскочил, его лицо исказилось от ярости.
— Ты кто такой, чтобы диктовать мне условия?! Ты пришёл и забрал всё! Женщину, которую я любил! Дочь, которую я воспитал! Ты украл мою жизнь! И теперь ты хочешь, чтобы я просто исчез?!
— Я не украл! — Амир тоже встал, и два мужчины оказались нос к носу. — Ты её НЕ воспитал! Ты был её нянькой! Потому что её мать была влюблена в меня! Она вышла за тебя от отчаяния, от страха! Ты получил в жёны тень, а теперь претендуешь на любовь, которая тебе никогда не принадлежала! И ради этой претензии ты готов уничтожить психику ребёнка!
— А ты что делаешь?! — заорал Олег. — Ты лезешь в её жизнь, как танк! Ты требуешь, чтобы она забыла меня за неделю и полюбила тебя! Ты для неё чужой! Насильник её мира!
— Я её ОТЕЦ! По крови! По настоящему! А ты — просто запись в документе, которую пора исправить!
— Пап… а…
Тихий, слабый голосок заставил их замолчать одновременно. Они обернулись.
В дверях кухни стояла Лада. Бледная, в одной пижамке, шатаясь. Она держалась за косяк, её глаза были огромными от ужаса и неподдельного физического страдания. Она слышала. Всё слышала.
— Не… не надо… — она попыталась сделать шаг, но её ноги подкосились.
Лина бросилась к ней, но Амир был ближе. Он подхватил девочку на руки, прежде чем она рухнула на пол. Она была лёгкой, как пёрышко, и горячей, как уголёк.
— Всё, хватит, — прошептал он, прижимая её к себе. — Всё, родная, всё.
Олег застыл на месте, глядя, как его… как Лада беспомощно лежит на руках у другого мужчины. В его глазах было поражение, абсолютное и окончательное.
— Мама… — прошептала Лада, протягивая руку к Лине. — Мама… мне плохо… правда плохо…
Её глаза закатились. Тело обмякло.
Наступила секунда чистейшего, леденящего ужаса.
— Лада! — закричала Лина.
— Валин! — рявкнул Амир, полностью переходя на профессиональный, командный тон. Он уже нёс девочку в комнату. — Вызови скорую! Говори: ребёнок, шесть лет, потеря сознания на фоне гипертермии, возможный нейровегетативный криз! Быстро!
Лина, с трясущимися руками, набирала номер. Олег стоял посреди кухни, словно парализованный. Он смотрел на свои пустые руки, будто впервые понимая, что именно они, их борьба, их ненависть, привели к этому. К тому, что самое дорогое существо в его жизни лежит без сознания.
Приехала скорая быстро. Амир, уже с медицинским языком, отчётливо объяснил ситуацию коллегам. Ладу, завёрнутую в одеяло, унесли на носилках. Лина металась, собирая документы. Олег молча взял её сумку и подал.
В дверях он остановил Амира.
— Я… я поеду за вами. На своей машине. Если что… если нужна будет помощь…
Амир посмотрел на него. В его взгляде уже не было ненависти. Была усталость и та же пустота, что и у Олега.
— Делай что хочешь, — безразлично бросил он и вышел.
В больнице началась суета. Ладу поместили в палату, подключили к мониторам. Температура 39,5. Врачи говорили о сильнейшем стрессе, спровоцировавшем сбой в вегетативной системе. Капали капельницы. Лина не отходила от кровати, сжимая холодную детскую руку. Амир был рядом, но теперь он был Доктором Никитиным — собранным, точным, отдающим распоряжения. Эта его профессиональная ипостась была единственной, что ещё держалась на плаву.
Олег ждал в коридоре. Он не решался зайти. Он видел через стекло, как Лина плачет, припав головой к краю кровати, как Амир, отойдя к окну, сжимает переносицу, будто пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции.
Под утро температура начала спадать. Лада пришла в себя. Она была слаба, но сознательна. Первым делом она посмотрела на Лину и слабо улыбнулась.
— Мама… я виде́ла страшный сон… там вы все кричали…
— Всё, солнышко, всё прошло. Больше никто не будет кричать. Обещаю.
Тут её взгляд упал на Амира. Он стоял у изголовья. Лада смотрела на него долго, внимательно, будто впервые видела. Потом её глаза медленно перешли к двери, за которой маячила фигура Олега. И обратно к Амиру.
— Дядя Амир… — она позвала его тихо.
— Я здесь, Ладушка.
— Вы… вы оба мои папы? — спросила она с детской, страшной в своей простоте, прямотой. — Один — который раньше, а другой — который теперь? Так бывает?
В палате повисла тишина. Лина замерла. Амир закрыл глаза. За дверью Олег прислонился лбом к холодному стеклу.
Ответа не было. Никто не знал, что сказать. Потому что правда, которую взрослые пытались решить силой и законом, ребёнок сформулировал в одном вопросе. И в этом вопросе не было места для войны. В нём было место только для мучительной, невыносимой правды, которую теперь предстояло принять.
Лина подняла глаза на Амира. Он смотрел на Ладу, и по его щеке, вопреки всей его выдержке, скатилась единственная, быстрая, как молния, слеза. Он отвернулся, чтобы смахнуть её, но было поздно. Она её видела.
Он вышел из палаты, прошёл мимо остолбеневшего Олега и скрылся в конце коридора.
А Лада, получив свой ответ в виде этого молчания и этой слезы, тихо заплакала. Не от боли. А от какого-то нового, недетского понимания, что её мир, тот простой и ясный мир, где есть один папа и одна мама, разрушен навсегда. И теперь ей, шестилетней девочке, предстояло жить в новом, страшном и непонятном мире, где пап — двое, и оба от этой мысли, казалось, разрывались на части
Продолжение здесь:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало истории ниже по ссылке
Чтобы поблагодарить автора, нажмите ЛАЙК и напишите пару слов. Ей будет очень приятно!) Спасибо, друзья!