Три дня в больнице стали для Лины вечностью, распавшейся на циклы: мерцание мониторов, тихий плач Лады во сне, шаги дежурных врачей и два молчаливых силуэта за стеклянной дверью палаты. Амир и Олег. Они не разговаривали друг с другом. Они просто существовали на разных полюсах её личного ада, разделённые коридором и общей виной.
Лада медленно приходила в себя физически. Температура спала, слабость отступала. Но что-то внутри неё было сломано. Она стала замкнутой, пугливой. Она вздрагивала, когда в палату заходили сразу двое взрослых, и замирала, услышав за дверью мужские голоса. Её вопрос — «Вы оба мои папы?» — повис в воздухе неразрешённым, как туго натянутая струна, которая могла лопнуть в любой момент.
Амир приходил утром, перед обходами. Он был Доктором Никитиным — профессиональным, заботливым, следил за показателями, коротко и ясно объяснял Лине план дальнейшего наблюдения. Но когда он думал, что его не видят, его взгляд на спящую Ладу становился таким беззащитно-страдальческим, что у Лины перехватывало дыхание. Он проигрывал. Не Олегу. Он проигрывал самому себе, своему неистовому желанию получить всё и сразу, своей слепой вере в то, что право крови отменит шесть лет чужой любви.
Олег появлялся вечером. Он не решался заходить, стоял в дверях, принося пакеты с фруктами, соками, новой книжкой-раскраской. Он смотрел на Ладу, и в его глазах была такая щемящая тоска, что Лине хотелось кричать. Однажды, когда Лада дремала, он прошептал, не глядя на Лину:
— Прости. За всё. Я… я не думал, что дойдём до такого.
— Никто не думал, — тихо ответила она. — Но мы все дошли.
На выписке присутствовали оба. Молча помогали собрать вещи, молча спускались по лестнице. Лада, которую нёс на руках Амир, прижималась к нему, но её взгляд искал Олега. И когда тот помахал ей на прощание, слабая улыбка тронула её губы.
Дома их ждала не победа, а руины. Руины их отношений, их мечтаний, их будущего. Свадебные каталоги, разложенные на столе неделю назад, казались теперь насмешкой. Амир молча отнёс их в шкаф. Свадьба была отложена. На неопределённый срок. Этого не говорилось вслух, но это висело в воздухе, как приговор.
Вечером первого дня дома Лада, уже в своей кроватке, позвала Лину.
— Мама, сядь со мной.
Лина села на край кровати, поглаживая дочь по волосам.
— Я всё думаю, — начала Лада серьёзно, по-взрослому. — Про пап. Мне жалко дядю Амира. Он спас меня в самолёте, он добрый, и он плакал из-за меня. Я видела. И мне жалко папу Олега. Он всегда со мной играл, и он тоже плакал в коридоре. Я в зеркало видела.
Лина сглотнула комок в горле.
— Они оба тебя очень любят, солнышко. Просто… любят по-разному.
— А почему они не могут любить вместе? Как ты и бабушка Азуми? Вы же не ругаетесь.
— Потому что они… они оба хотят быть самыми главными для тебя. А так не бывает.
— А если я их обоих буду любить поровну? — спросила Лада с детской логикой. — И буду жить с тобой и дядей Амиром, а папа Олег будет приезжать в гости? Как дедушка?
Это было так просто. И так невозможно сложно. Потому что за этой простотой стояли взрослые амбиции, раны, гордость и закон, который признавал только одного отца.
— Попробуем, — солгала Лина, целуя её в лоб. — Спи, родная.
Она вышла в гостиную. Амир сидел в темноте, уставившись в окно.
— Она предлагает мирный договор, — сказала Лина, опускаясь в кресло напротив. — Любить вас обоих поровну. Жить с нами, а Олегу — приезжать в гости.
Амир усмехнулся, горько и безнадёжно.
— Детская утопия. Он не согласится на роль «дедушки». А я… я не смогу делить её любовь. Каждый его визит будет для меня пыткой. Я буду видеть, как она тянется к нему, и снова чувствовать себя чужим. Это медленная смерть, Лина.
— А что альтернатива? — её голос дрогнул. — Продолжать войну? До следующего приступа? До того, как она действительно серьёзно заболеет? Ты врач, ты должен понимать!
— Я понимаю! — он резко повернулся к ней, и в его глазах бушевала буря. — Я понимаю, что каждый день рядом с ней для меня — и счастье, и ад. Потому что я знаю, что в любой момент может позвонить он, и её лицо озарится. И этот свет — не для меня. Я выдержал шесть лет тоски по тебе. Но я не вынесу вечной тоски по её любви, которая всегда будет разделена!
Он сказал это. Вслух. Признался в своём поражении. Не перед Олегом. Перед реальностью. Перед тем, что любовь ребёнка — не товар, который можно отвоевать силой или правом. Её нельзя заслужить. Её можно только получить. И Лада уже отдала её другому.
В ту ночь Лина не спала. Она лежала рядом с Амиром, слушая его неровное дыхание, и понимала, что стоит на краю. Краю выбора, который она должна сделать не как женщина, влюблённая в мужчину, а как мать, отвечающая за хрупкую душу своего ребёнка.
Утром, когда Амир ушёл на работу, а Лада смотрела мультики, Лина набрала номер Олега. Он ответил сразу.
— Лина? С Ладой всё в порядке?
— Пока да. Слушай, Олег. Мне нужно тебя видеть. Одного. Без адвокатов, без стратегий. Просто поговорить.
Они встретились в безлюдном сквере, недалеко от дома. Олег пришёл первым. Он выглядел постаревшим на десять лет.
— Я уезжаю, — сказал он, не дожидаясь её вопросов. — Обратно в Сочи. Завтра.
Лина остолбенела.
— Почему? Ты же…
— Потому что я всё понял там, в больнице, — он перебил её, глядя куда-то мимо. — Когда она лежала бледная, и её жизнь висела на волоске из-за нашей… нашей дурости. Я боролся не за неё. Я боролся против него. Против этого Амира. Потому что он был воплощением всего, чего у меня не было: твоей любви, её крови, какого-то высшего права. Но, борясь с ним, я воевал с её счастьем. И почти убил его. Но убил и её. Я не имею на это права.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Я буду звонить ей. Если она захочет. И, может быть, когда-нибудь, когда всё это забудется, она сама захочет приехать в гости. Но я не буду больше давить. Не буду требовать. Я… я отпускаю.
Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. От человека, который шёл до конца. Его сломила не сила Амира, а слабость Лады. И в этом была его последняя, горькая победа — победа над самим собой.
Лина почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. Не от радости. От какой-то пронзительной, щемящей жалости к нему, к себе, ко всем им.
— Спасибо, — прошептала она. — За эти слова.
— А ты? — он посмотрел на неё прямо. — Ты с ним останешься?
Это был главный вопрос. Тот, на который у неё уже был ответ. Ответ, который родился в бессонные ночи у больничной койки.
— Я не знаю, — честно сказала она. — Но я знаю, что буду делать. Я увезу Ладу.
Олег вздрогнул.
— Куда?
— В Барнаул. К маме. Но не насовсем. На время. Месяц, два. Пока она не придёт в себя. Пока эта… эта война не сотрётся из её памяти. Ей нужен покой. Простота. Бабушкины пироги, прогулки в парке, жизнь без взглядов из-за угла и шёпота за дверью. Ей нужно быть просто ребёнком. А здесь… здесь каждый угол напоминает о ссорах, о крике, о болезни. Здесь даже воздух отравлен.
Олег медленно кивнул.
— Ты права. Это… мудро. А он? Он согласится?
— Он должен, — твёрдо сказала Лина. — Потому что если он действительно любит её, то согласится на всё, что нужно для её здоровья. Даже если это будет больно ему.
Она не сказала Олегу всего. Не сказала, что эта поездка — не просто пауза. Это проверка. Последняя и самая важная. Проверка для неё, для Амира и для их любви, которая оказалась такой хрупкой перед лицом реальных испытаний.
Разговор с Амиром был самым трудным в её жизни. Она начала вечером, когда Лада уже спала. Она сказала всё как есть, без прикрас: об отъезде Олега, о своём решении, о необходимости дать Ладе время и пространство для исцеления.
Амир слушал, не перебивая. Его лицо было каменным.
— Так значит, он победил, — наконец сказал он глухо. — Он добился своего. Он разлучил нас.
— Нет, Амир! — она схватила его за руку. — Он отступил! Добровольно! Это не его победа! Это… это поражение нас всех! И наша последняя попытка спасти то, что ещё можно спасти! Нашу дочь! А потом, может быть… нас самих.
Он выдернул руку.
— Сколько? Месяц? Два? А что изменится? Она всё равно будет помнить его. И ты будешь помнить, что из-за меня, из-за моей неуёмной ревности, тебе пришлось бежать из собственного дома!
— Я не бегу! Я лечу её! И тебя тоже! Посмотри на себя! Ты сгораешь на работе, ты не спишь ночами, ты стал призраком! Ты ненавидишь себя за ту злость, которую испытывал к ней, к Ладе, когда она тянулась к нему! Тебе тоже нужен перерыв! Чтобы понять… что для тебя важнее: быть её единственным отцом или быть рядом с ней, даже если его тень будет иногда падать на ваши отношения?
Он встал и отошёл к окну, спиной к ней.
— А если за это время ты поймёшь, что без всей этой драмы, без меня… тебе спокойнее? Что проще жить с памятью о нашей любви, чем с реальностью, где я — вечный источник твоей боли и её болезней?
— А если ты поймёшь, что без нас тебе дышится легче? — бросила она ему в ответ. — Что ты устал от этой готовой семьи с довеском в виде чужого прошлого?
Он обернулся. Его глаза блестели в полумраке.
— Я никогда не устану от тебя. Ты знаешь это.
— И я от тебя. Но любви мало, Амир! Её оказалось мало! Нам нужна мудрость. И мужество. Хотя бы на время отпустить друг друга. Чтобы понять, держит ли нас вместе только общая боль и чувство долга, или… или то самое, что было в Лазаревском. Та самая любовь на всю жизнь.
Он подошёл к ней, взял её лицо в ладони. Его пальцы дрожали.
— Ты требуешь невозможного. Отпустить тебя — всё равно что разрезать себя пополам.
— Я не отпускаю. Я прошу паузу. Для неё. Ради неё. Если ты действительно её отец — сделай этот выбор. Как отец.
Он смотрел ей в глаза долго-долго, будто пытаясь прочесть в них ответ на все вопросы. Потом его плечи обмякли. Он кивнул. Всего один раз. Это был не assent, это было поражение. Поражение во имя любви.
Через неделю Лина с Ладой летели в Барнаул. Амир отвёз их в аэропорт. Он нёс чемодан, держался стойко, но в его глазах была пустота человека, отправляющегося на эшафот. У трапа он опустился на корточки перед Ладой.
— Будь умницей, слушайся маму и бабушку. И… позвони мне, если захочешь. Хоть каждый день. Хорошо?
Лада кивнула, обняла его за шею.
— Ты приедешь?
— Обязательно. Как только ты позовёшь.
Он поднялся, посмотрел на Лину. Слова застряли у него в горле. Он просто потянулся, прижал её к себе, так крепко, будто хотел впечатать в память тепло её тела, запах её волос. Потом отпустил, резко развернулся и ушёл, не оглядываясь.
Первый месяц в Барнауле был похож на долгое, медленное исцеление. Дом мамы и Романа был полон тихого, прочного покоя. Лада постепенно расцветала. Она гуляла в парке, училась печь печенье с бабушкой, с удовольствием слушала рассказы деда-геолога о камнях и дальних странствиях. Она стала чаще улыбаться, смеяться. Ночные кошмары почти прекратились.
Лада звонила Амиру. Сначала робко, раз в несколько дней, рассказывала про котёнка у соседей или новую горку во дворе. Потом чаще. Он никогда не спрашивал про Олега. Он просто слушал её, задавал вопросы, иногда рассказывал что-то смешное из больничной жизни. Их разговоры становились лёгкими, непринуждёнными. Без подтекста. Без борьбы.
Олег звонил раз в неделю. Коротко, сдержанно. Спрашивал про здоровье, про учёбу. Лада отвечала вежливо, но без былого восторга. Дистанция делала своё дело. Он становился тем самым «дальним родственником». И, казалось, смирялся с этой ролью.
А Лина… Лина жила в странном подвешенном состоянии. Она скучала по Амиру до физической боли. Каждый вечер она ловила себя на том, что ждёт его сообщения. И он писал. Каждый день. Коротко: «Как вы? Как Лада?» Иногда что-то более личное: «Вспомнил, как ты смеялась на том дурацком аттракционе в Сочи». Или: «Сегодня оперировал мальчика, выходил его, и почему-то подумал о тебе. О твоей силе».
Они не говорили о чувствах. Не говорили о будущем. Они дали друг другу слово — пауза. И держали его.
Через полтора месяца, в один из золотых осенних дней, когда Лина помогала маме закатывать варенье, к ней подошла Лада. Девочка выглядела серьёзной.
— Мама, я хочу спросить.
— Спрашивай, солнышко.
— А мы когда-нибудь вернёмся к дяде Амиру? В ту квартиру?
Лина замерла с ложкой в руке.
— А ты хочешь вернуться?
Лада задумалась.
— Я не знаю. Мне тут хорошо. Спокойно. Но… я иногда скучаю. По нашей большой кухне. По тому, как он учил меня рисовать человечков. По тому, как вы вместе смеялись, когда я ещё не болела. И… мне жалко его. Он один там.
«Он один там». Эти слова пронзили Лину насквозь. Она посмотрела на дочь и увидела в её глазах не детскую тоску, а понимание. Понимание чужого одиночества. Сострадание. Та самая любовь, которую Амир так отчаянно добивался, пришла не как страсть, не как право, а как тихая жалость. И в этом была своя, горькая правда.
В тот же вечер Лина написала Амиру не сообщение, а письмо. Длинное, на несколько десятком строк. Она писала о Ладе, о её выздоровлении, о её вопросе. Писала о своих страхах, о своей усталости, о своей неизбывной любви к нему, которая никуда не делась, но обросла таким слоем боли и сомнений, что пробиться к ней было страшно. Писала, что боится вернуться к старому — к ревности, к борьбе, к ощущению, что они в треугольнике, из которого нет выхода.
Он ответил не сразу. Через сутки. Его ответ был короче, но каждая строчка была выстрадана.
«Линочка. Я всё это время не оперировал. Взял отпуск. Ездил в Лазаревское. Сидел на том самом камне у водопада, где встретил тебя. И спрашивал себя: что я сделал не так? Где свернул не туда? И понял. Я пытался построить будущее, отрицая прошлое. Твоё прошлое с ним. Её прошлое с ним. Я хотел, чтобы она забыла, а ты — простила себя. Но прошлое не стирается. Его можно только принять. И я принимаю. Принимаю, что шесть лет её жизни принадлежали ему. Что ты была с ним, и это часть тебя. Что он будет всегда где-то на горизонте. И знаешь что? Мне больше не больно. Мне… спокойно. Потому что я наконец-то борюсь не с призраком. Я просто жду тебя. И её. Если вы решите вернуться. На новых условиях. Без войны. Только мир. Твой, всегда твой, Амир.»
Она читала это письмо, сидя на крыльце маминого дома, и плакала. Плакала от облегчения, от боли, от надежды. Он вырос. Переродился в этой тишине и разлуке. И она почувствовала, как что-то сжавшееся внутри неё начинает потихоньку отпускать.
Решение пришло само собой. Не как озарение, а как тихое, уверенное знание. Она рассказала о нём сначала маме. Та, мудрая женщина, только обняла её и сказала: «Сердце матери знает. Иди».
Потом она рассказала Ладе. Девочка выслушала внимательно.
— Значит, мы едем назад?
— Не назад, — поправила Лина. — Вперёд. В новый дом.
— А папа Олег?
— Он останется нашим другом. Далеко. Но другом. И ты сможешь звонить ему, когда захочешь.
Лада задумалась, потом кивнула.
— Хорошо. А с дядей Амиром мы больше не будем ругаться?
— Нет. Мы будем договариваться. Всегда.
За день до отъезда Лина позвонила Олегу. Она сказала ему о своём решении. Долгое молчание в трубке.
— Я рад за неё, — наконец сказал он, и в его голосе не было горечи. Была печаль, но светлая. — И за тебя. Он… он её любит. По-настоящему. Это видно даже по голосу, когда он с ней говорит. Береги их. И… себя.
— Спасибо, Олег. За всё. За те шесть лет. Они были… они были не зря.
— Не зря, — согласился он. — Прощай, Лина.
Она не сказала «прощай». Она сказала: «Будь счастлив». И положила трубку. Глава жизни под названием «Олег» была закрыта. Не вырвана, не сожжена, а аккуратно перевёрнута, с благодарностью за прожитое.
Самолёт из Барнаула приземлился вечером. В аэропорту, в толпе встречающих, она сразу увидела его. Он стоял, засунув руки в карманы пальто, и выглядел невероятно одиноким и невероятно сильным. Лада, завидев его, слегка заволновалась, но не от страха. От предвкушения.
Они подошли. Амир опустился на одно колено, чтобы быть с Ладой на одном уровне.
— Ну что, путешественница, как полёт?
— Хорошо, — улыбнулась она. — Я тебе желудей привезла. Самых красивых.
— Обязательно посмотрим, — он улыбнулся в ответ, и в его улыбке было столько тепла и покоя, что Лина почувствовала, как последний лёд в её душе тает.
Потом он поднял глаза на неё. Не спрашивая ни о чём. Просто смотря. И в его взгляде было всё: и любовь, и боль, и надежда, и твёрдое решение больше никогда не причинять ей боли.
— Пошли домой, — тихо сказала Лина, протягивая ему руку.
Он взял её руку, своей тёплой, сильной, хирургической рукой. И они пошли втроём: он, она и девочка, державшая их за руки. Не к старой жизни. К новой. К той, где нет места войне. Где есть место только для хрупкого, выстраданного мира, для любви, которая научилась делиться, и для семьи, которая оказалась не такой, как в мечтах, но от этого — не менее настоящей. А где-то далеко, у тёплого моря, одинокий мужчина смотрел на фотографию улыбающейся девочки и, стиснув зубы, находил в себе силы начать новый день. Его ждала Олеся, с её неистребимой верой в любовь.
И жизнь, пусть и с дырой в сердце, продолжалась...
**КОНЕЦ.**
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало истории ниже по ссылке
Чтобы поблагодарить автора, нажмите ЛАЙК и напишите пару слов. Ей будет очень приятно!) Спасибо, друзья!