Часто приходится слышать одно и то же расхожее мнение, гуляющее по кухням и форумам: мол, с власовцами разговор был коротким — к стенке и точка. Картинка в голове у многих рисуется кинематографичная. Май сорок пятого, пыльная дорога где-нибудь под Прагой, стоят эти в чужой форме с нашивками РОА, а напротив — наш лейтенант с ППШ. Очередь — и нет предателей. Красиво, справедливо, эмоционально понятно. Но история — дама циничная и, к сожалению, куда более сложная, чем кадры из военных драм. Реальность выглядела иначе, и она, честно говоря, куда страшнее простого расстрела.
Давайте сразу расставим точки над «i».
Я не собираюсь тут обелять тех, кто перешёл на сторону врага. Для меня, как и для большинства нормальных людей, понятие «предательство» не имеет срока давности и двойных толкований. Но как историк, я обязан смотреть не на эмоции, а на механизмы. Почему государство, которое, казалось бы, должно было стереть этих людей в порошок немедленно, вдруг начало возиться с судами, этапами и лагерями? Почему тысячи солдат и офицеров Русской освободительной армии, оказавшись в наших руках, не получили пулю в затылок прямо на месте пленения? Ответ кроется в холодной, расчетливой логике сталинской системы, где даже месть была регламентирована.
Начнем с того, что для нас с вами они предатели, а для государственной машины того времени они были еще и «спецконтингентом». Чувствуете разницу? «Предатель» — это эмоция, это ненависть. А «спецконтингент» — это единица учета. Юридически советское руководство находилось в странной вилке. С одной стороны, эти люди с оружием в руках воевали против своей страны. С другой — они оставались гражданами СССР. И вот здесь вступал в силу парадокс тоталитарного права: даже самые жестокие репрессии требовали бумажного оформления.
Расстрел на месте без суда и следствия — это, конечно, практиковалось, не будем наивными. В горячке боя, когда адреналин зашкаливает, а перед тобой тот, кто вчера стрелял в твоих друзей, никто уголовный кодекс не листал. Солдаты Красной армии нередко вершили самосуд. И я их понимаю. Когда ты видишь, что творили коллаборационисты на оккупированных территориях, рука сама тянется к спусковому крючку. Но это было исключением, эксцессом исполнителя, как сказали бы юристы. Государственная же политика требовала порядка. Массовые бессудные казни — это хаос, а система хаоса не любила. Ей нужен был процесс. Следствие, протокол, трибунал, приговор. Пусть этот суд был скорым, пусть он был политизированным, но он был. Это легитимизировало наказание, превращало его из акта мести в акт государственного возмездия.
Идем дальше. Есть еще один неудобный момент, о котором у нас не очень любят вспоминать в широких кругах. Это роль наших союзников. Да-да, тех самых англичан и американцев. К концу войны вопрос о том, что делать с советскими гражданами, оказавшимися на Западе, решался на уровне Большой тройки. Существовали Ялтинские соглашения о репатриации. Союзники обязались выдавать СССР всех его граждан, включая тех, кто надел немецкую форму.
Представьте ситуацию: май 1945 года, власовцы, понимая, что в советском плену их не ждет ничего хорошего, массово сдаются американцам и британцам. Они надеются на политическое убежище, на то, что «цивилизованный мир» их спасет. А «цивилизованный мир» грузит их в грузовики и эшелоны и передает представителям советского командования. Это была большая политика. Черчиллю и Рузвельту нужны были свои люди, освобожденные Красной армией из немецких лагерей, и они меняли одних на других. Так вот, этих выданных союзниками людей нельзя было просто перестрелять на передаточных пунктах. Это вызвало бы международный скандал и нарушило бы сложную дипломатическую игру. Их принимали по описи, как мешки с зерном, и передавали органам НКВД и СМЕРШ. А там уже включался конвейер.
И вот мы подходим к самому главному — к фильтрации. Это слово, от которого веет холодом бараков. Система фильтрационных лагерей была гигантским ситом. Власти прекрасно понимали, что не все власовцы — идейные враги. Среди них были те, кто пошел в РОА, чтобы не умереть с голоду в немецком концлагере, были сломленные, были запуганные. Были и откровенные садисты, каратели, убежденные нацистские пособники.
Следователям нужно было отделить овец от козлищ.
Не из гуманизма, упаси боже. А ради эффективности наказания. Тех, на ком было много крови, кто занимал командные должности, действительно судили по всей строгости — вплоть до высшей меры. Власова и его верхушку, как вы знаете, повесили. Но рядовую массу ждала другая участь. И здесь вступает в силу самый циничный фактор — экономика.
Посмотрите на страну в сорок пятом.
Разруха тотальная. Минск, Сталинград, Киев — руины. Заводы лежат, шахты затоплены. Кто это все будет восстанавливать? Половина трудоспособных мужчин погибла на фронте или вернулась инвалидами. И тут у государства в руках оказывается огромный ресурс — сотни тысяч здоровых мужиков, которые виноваты перед Родиной. Расстрелять их — значит потратить патроны и получить гору трупов. А отправить их в лагерь — значит получить бесплатную рабочую силу на десять, пятнадцать, двадцать пять лет.
Власовец в лагере — это идеальный раб. Он бесправен даже по меркам ГУЛАГа. Его можно послать на урановые рудники, на лесоповал, на строительство железной дороги за Полярным кругом — туда, куда обычного вольнонаемного не заманишь никакими деньгами. Это была страшная, но железная логика: ты предал страну, теперь ты будешь ее отстраивать, пока не сдохнешь. И многие действительно не возвращались. Условия содержания для этой категории были жесточайшими. Но формально им даровали жизнь. Жизнь в обмен на каторжный труд.
Я часто думаю об этом выборе. Что страшнее: мгновенная смерть или десятилетия в ледяном аду Воркуты или Колымы, с клеймом предателя, которое не смоешь? Советская власть умела наказывать долго и со вкусом.
Нельзя забывать и про идеологию. Приказ № 270 от 1941 года, объявивший сдачу в плен изменой, задал тон на всю войну. Но после победы нужно было показать, что власть сильна не только винтовкой, но и законом. Процессы над предателями должны были стать уроком. Если бы их просто тихо перебили в лесах, не было бы назидания. А так — суд, срок, этап. Каждый в стране знал: предательство не прощается, но наказание определяет государство, а не случайный выстрел.
Конечно, жизнь всегда богаче схем. Я читал мемуары фронтовиков, где описывались случаи, когда пленных власовцев, особенно если они попадались с поличным после жестоких боев, танкисты просто давили гусеницами. Ярость была такой, что офицеры не могли, да и не хотели сдерживать своих бойцов. Но это была война. А когда пушки смолкли, заработала машина НКВД.
Подытоживая, можно сказать так: их не расстреляли всех поголовно не потому, что пожалели. Жалости к ним не было ни грамма. Их не расстреляли, потому что мертвые не валят лес и не добывают уголь. Их не расстреляли, потому что государству нужно было соблюсти видимость законности перед миром и перед собственным народом. Их перемололи жерновами системы, выжали из них все соки на стройках социализма. Это был прагматизм высшей пробы, замешанный на крови и бетоне.
Мы привыкли видеть историю черно-белой, но она всегда состоит из оттенков серого, часто — грязно-серого цвета лагерной робы. Понимание этих механизмов не делает предателей героями, но оно помогает нам понять, как работала та эпоха. Эпоха, где даже право на смерть нужно было заслужить, а жизнь могла стать наказанием куда более страшным, чем расстрел.
А теперь вопрос к вам, друзья. Как вы считаете, был ли этот сталинский прагматизм оправдан в условиях разрушенной страны, или предателей всё-таки следовало судить по законам военного времени, не оглядываясь на потребность в рабочей силе?
Спасибо, что дочитали до конца. Ставьте лайк, подписывайтесь на канал. Здесь мы говорим о настоящей истории, без прикрас.