Колесо кибитки остановилось не само. Его сломали через колено, грубо, с характерным хрустом, который заглушили бравурные марши о дружбе народов. Знаете, когда смотришь на советскую историю через призму официальных плакатов, всё выглядит приторно-сладким: вот узбек с хлопком, вот украинка с караваем, а вот и цыган с гитарой, ярко улыбается в тридцать два зуба. Но стоит сдуть пыль с реальных постановлений ЦК и отчетов милиции, как картинка меняется. Гитара летит в костер, а улыбка превращается в оскал загнанного зверя. История взаимоотношений Советского Союза и цыган — это не история дружбы. Это хроника того, как тоталитарная машина пыталась переварить тех, кто органически не мог быть переварен. И сегодня я хочу поговорить с вами об этом без купюр. О том, почему в стране, где все были равны, некоторые оказались слишком уж «свободными» для общего счастья, и как государство решало эту «проблему» — методом кнута, пряника и, конечно же, кирзового сапога.
В начале двадцатых годов, когда дым Гражданской войны только рассеивался, большевики смотрели на цыган с этакой романтической надеждой. В их глазах этот народ был идеальным кандидатом в союзники. Почему? Да потому что бедность. Нищета, отсутствие частной собственности, вечные гонения — ну чем не готовый пролетариат? Идеологи раннего СССР, люди часто начитанные, но далекие от реальности, искренне полагали, что цыгане — это такие стихийные коммунисты. У них ведь ничего нет, они живут общиной, коллективизм у них в крови. Казалось, дай им красное знамя, отмой, научи грамоте — и они станут авангардом мировой революции.
Это было время странных экспериментов.
Создавались цыганские артели, колхозы, даже школы на цыганском языке. Государство пыталось играть в «культурно-национальное возрождение». Но романтика разбилась о быт быстрее, чем хрустальная ваза на бетонном полу. Выяснилось страшное: цыгане не хотели становиться заводскими рабочими. Они не хотели стоять у станка от звонка до звонка. Их понимание свободы и коллективизма в корне отличалось от того, что было прописано в уставе ВКП(б). Для советской власти «коллектив» — это дисциплина и подчинение плану. Для рома — это семья, табор и дорога. И эти две прямые пересечься не могли.
К тридцатым годам тон резко сменился. Власть окрепла, Сталин закручивал гайки, и любые элементы, не вписывающиеся в строгую иерархию, стали раздражать. Кочевники стали проблемой. Поймите логику той эпохи: государство стремится к тотальному контролю. Каждый человек должен быть учтен, у каждого должен быть паспорт, прописка и, главное, место работы. А как ты проконтролируешь табор, который сегодня под Рязанью, а завтра уже под Тулой? Как ты с них налоги возьмешь? Как ты их в армию призовешь? Никак. Для системы, строящей индустриализацию, кочевой образ жизни стал выглядеть не как экзотика, а как вызов. Как плевок в лицо социалистической дисциплине.
Именно тогда, в начале тридцатых, риторика изменилась. Цыган перестали называть «потенциальными союзниками» и начали клеймить как «деклассированный элемент». В 1933 году произошла, пожалуй, одна из первых крупных акций, о которой не любят вспоминать в учебниках. В рамках введения паспортной системы и «очистки городов от бродячих элементов» тысячи цыган были просто депортированы из Москвы и других крупных центров. Это была уже не забота о малых народах. Это была санитарная обработка. Их высылали в Сибирь, в трудовые поселения, приравнивая к уголовникам и «социально опасным элементам». Логика была проста и цинична: кто не работает на государство — тот враг, или, как минимум, паразит.
Но даже тогда, в тридцатые, власть действовала двойственно. Это вообще характерная черта советской политики — одной рукой бить, другой гладить, чтобы картинка была красивой. Пока милиция устраивала облавы на таборы, в Москве с помпой открывался театр «Ромэн». Парадокс? Ничуть. Советской власти нужны были «правильные» цыгане. Те, которые поют и пляшут на сцене, изображая счастливую жизнь нацменьшинств, но которые при этом живут в квартирах, имеют прописку и партбилет. Сценические цыгане стали витриной, за которой скрывалась трагедия тысяч семей, чью жизнь ломали через колено. Любовь к цыганскому романсу у советской номенклатуры прекрасно уживалась с презрением к реальному табору, вставшему на окраине города.
Затем была война. И здесь я обязан сделать важное отступление, чтобы мы с вами не путали понятия. Часто приходится слышать сравнения советской политики с нацистской. Это ошибка, и ошибка грубая. Нацистская Германия проводила политику геноцида. Для Гитлера цыгане были «расово неполноценными», подлежащими физическому уничтожению наравне с евреями. На оккупированных территориях СССР нацисты вырезали целые таборы, не щадя ни детей, ни стариков. Это был ад на земле, чистая, дистиллированная ненависть. Советский Союз, при всей своей жестокости, никогда не ставил целью физическое уничтожение народа. Цель была другой — уничтожение образа жизни. Советская власть хотела убить в цыгане кочевника, чтобы оставить советского гражданина. Методы были варварскими, но мотив был социальным, а не расовым. Это важно понимать, чтобы сохранять историческую честность.
После войны ситуация законсервировалась до середины пятидесятых. Страна восстанавливалась, и до бродячих кибиток у НКВД-МВД руки доходили не всегда. Но в 1956 году грянул гром. Президиум Верховного Совета СССР издал тот самый знаменитый указ «О приобщении к труду цыган, занимающихся бродяжничеством». Вот она, финальная точка в тысячелетней истории кочевья на одной шестой части суши.
Указ запрещал кочевой образ жизни.
Просто и безапелляционно. Местным советам предписывалось обеспечить оседлание, трудоустройство и «культурно-бытовое обслуживание». Звучит, как всегда, бюрократически сухо. А на деле это выглядело так: милиция останавливала таборы, отбирала лошадей, сжигала или конфисковывала кибитки, а людей насильно вселяла в бараки или наспех построенные дома, часто непригодные для жилья. «Приобщение к труду» на практике означало принудительную отправку на самые тяжелые и низкооплачиваемые работы в колхозах или на заводах.
Почему именно в 1956-м? Хрущевская оттепель, вроде бы?
А дело в том, что Никита Сергеевич тоже строил коммунизм, и в его картине мира, где кукуруза должна расти даже за полярным кругом, места для вольных странников не было. Кочевничество рассматривалось как пережиток проклятого прошлого, как форма тунеядства. А тунеядство в СССР было уголовно наказуемым деянием. Человек, который не работает официально, не приносит пользы обществу. А если он еще и перемещается без разрешения, гадает, торгует лошадьми или дефицитом — он подрывает основы социалистической экономики.
Но давайте копнем глубже. Дело ведь было не только в идеологии Маркса и Ленина. Ненависть к цыганам, или, если говорить научным языком, антицыганизм, имеет глубокие корни, уходящие далеко за пределы СССР. Это общеевропейская болезнь. Веками оседлое население смотрело на кочевников с подозрением и страхом. «Они воруют детей», «они колдуют», «они обманывают». Эти стереотипы сидели в головах простых советских обывателей так же прочно, как и в головах средневековых крестьян.
Советский человек, зажатый в тиски обязательств, очередей и партсобраний, смотрел на вольных цыган со смесью зависти и раздражения. Почему я должен вставать в шесть утра по гудку, а они спят до обеда? Почему я коплю на пальто полгода, а у них золотые зубы? В массовом сознании образ цыгана прочно сцепился с криминалом, спекуляцией и мошенничеством. И власть умело играла на этих чувствах. Репрессии против цыган редко вызывали сочувствие у широких масс. Наоборот, когда милиция разгоняла очередной табор, народ одобрительно кивал: «Давно пора навести порядок». Социальное неприятие подпитывало государственную машину насилия.
Принудительное оседание стало трагедией для культуры. Да, многие ассимилировались, получили образование, стали врачами, инженерами, артистами. Советская пропаганда любила показывать такие примеры: «Смотрите, как хорошо мы их перевоспитали!». Но цена этого перевоспитания — сломанные судьбы тех, кто не смог вписаться. Тех, кто спился в колхозных бараках, лишившись привычного уклада. Тех, кто пошел по кривой дорожке, потому что легальные пути были для них закрыты или неприемлемы. Запретив кочевье, власть не решила проблему интеграции, она загнала ее вглубь, создав маргинализированные гетто на окраинах городов, которые мы видим и по сей день.
Ирония судьбы заключается в том, что Советский Союз, декларируя интернационализм, на деле стремился к унификации. «Советский народ» должен был быть монолитом. Одинаково мыслить, одинаково работать, одинаково жить. Яркая, самобытная, неподконтрольная культура ромов была как заноза в этом монолите. Ее нужно было либо обточить до состояния сувенирной матрешки (как театр «Ромэн»), либо выдернуть и выбросить. Попытка «оседлать» цыган — это история о том, как государство не смогло принять инаковость. Оно попыталось исправить «неправильных» людей, искренне веря, что делает им благо, но на деле совершая насилие над человеческой природой.
Подытоживая этот невеселый разговор, скажу так: история советских цыган — это зеркало, в котором отражаются все комплексы и страхи тоталитарного общества. Страх перед свободой, нетерпимость к чужому образу жизни, вера в то, что любого человека можно переделать приказом сверху. Мы часто ностальгируем по тем временам, забывая, какой ценой достигался этот пресловутый порядок. Кибитки сгорели, костры потухли. Но стали ли мы от этого человечнее? Вопрос, на который каждый должен ответить сам.
А как вы считаете, возможно ли вообще гармонично вписать традиционный кочевой уклад в современное индустриальное государство, или конфликт был неизбежен в любом случае, независимо от того, коммунизм на дворе или капитализм? Пишите свое мнение в комментариях.
Спасибо, что дочитали. Ставьте лайк и подписывайтесь.