Папа, ты когда-нибудь вернёшься?
— Серёг, а ну-ка встал. Иди сюда.
Костя стоял на пороге кухни с банкой пива. У него было лицо человека, который собрался вырвать больной зуб. Другому человеку.
— Только что Антон, ну, который из автосервиса, звонил. Видел её. Твою Аню. В кабаке «У Гоги» на трассе. Сидит с каким-то типом, в обнимку. Смеётся, — Костя сделал глоток, смотрел на меня в упор. — И знаешь, что он добавил? «А мужик-то на тебя похож, Серёга. Только в дорогом пиджаке». Ну что, как ощущения?
Я сидел на его продавленном диване и проверял школьное сочинение Лизки в вайбере. На экране было: «Мой папа работает пекарем. Он делает самое вкусное печенье. Я люблю, когда он приезжает». Я почувствовал, как что-то тяжёлое и горячее перевернулось под рёбрами. Не ревность. Стыд.
— Ну и что? — сказал я, слишком быстро листая чат. — Она свободный человек.
— Свободный! — Костя швырнул пустую банку в мусорное ведро, не попал. — Три года, Сергей. Три года ты у меня живешь как чемодан без ручки. Она тебя выгнала, блин! Выставила, как кота за дверь! А ты что? Алименты, доплаты, сидишь с детьми, когда у неё свидания. Ты её личный ассистент по жизни! А она нашла твоего клона, только успешнее. Тебе не смешно?
Дверь в ванную захлопнулась с такой силой, что задребезжала посуда в шкафу. Я просто встал и ушёл. Одеться не успел, в футболке и трениках. На улице моросило. Я сел в свою видавшую виды «Газель» и стал смотреть на дворников. Они шаркали туда-сюда, смазывая грязь по стеклу. Телефон вибрировал. Аня.
«Лизка температурит. Не могу на работу выйти. Можешь забрать из школы и посидеть?»
Я стёр свой первый ответ. Потом второй. Написал: «Хорошо. Через час».
И повёл дворниками быстрее, будто мог стереть и это.
---
Всё началось не с её ухода. Это ложь, которую я себе рассказывал. Всё началось с того, что я перестал удивлять её. Да и себя, наверное. У нас был ритуал: каждое утро я вставал раньше, варил кофе в турке, ставил ей чашку в постель. И каждый раз она говорила: «Спасибо, родной». Один в один. Как будто я не человек, а кофемашина, которая выдаёт стандартный напиток и стандартную порцию нежности.
В тот день я тоже поставил чашку. А она не спала. Смотрела в потолок.
— Хватит, — тихо сказала она.
— Кофе пересластил? — попробовал пошутить я.
— Всё. Просто хватит. Я больше не могу так. Это не жизнь. Я как в аквариуме. Всё предсказуемо. Ты предсказуемый.
Я засмеялся, не поняв.
— В чём дело-то? Опять твоя мама звонила? Или работа?
— Видишь? — она села, и её глаза были сухими и страшными. — Ты даже причины ищешь в чём-то другом. Не может быть, чтобы просто — ВСЁ. Мне скучно, Сергей. Соскучно. Я засыпаю от твоих рассказов про эмульгаторы и влажность муки. Я не хочу через пять лет быть такой же, как сейчас. Я хочу… не знаю. Другого.
— Какого другого? Я другой не буду. Я — это я.
— Вот и я об этом, — она отодвинула одеяло и встала. — Съезжай. Сегодня. Пока девочки в школе.
Это не было сценой. Не было криков. Это было похоже на спокойное, деловое расторжение контракта. Я оказался бракованным товаром, который тихо убирают с полки.
Вечером я стоял в дверях с рюкзаком. Настя, ей было уже пятнадцать, загородила проход в свою комнату.
— Ты куда?
— К Косте на время. Нужно с мамой разобраться.
— То есть тебя выгоняют, — сказала она ровно, без вопросительной интонации. — И ты просто… пойдёшь?
— Насть…
— Не «Насть». Ты обещал, что мы поедем на море в этом году. Ты обещал новую гитару. Как теперь? — в её голосе прорвалась дрожь, и тут же была задавлена. — Ладно. Иди. Позвони, когда «разберёшься».
Она захлопнула дверь. Я услышал, как щёлкнул замок. В её комнате. В моей бывшей квартире.
Жизнь у Кости оказалась странной пародией на студенчество. Диван, разбросанная одежда, вечные споры, что купить на ужин. Я работал в своём цеху, но будто на автопилоте. Тесто, печь, упаковка. Смысл куда-то ушёл, осталась рутина.
Аня жила своей новой, «нескучной» жизнью. Она красилась ярче. Смеялась громче. Водила домой мужчин, про которых Настя потом докладывала сквозь зубы: «Этот Серёга, торгует запчастями. Идиот, между прочим. Спрашивал, почему у нас на кухне нет посудомойки».
А потом, обычно глубокой ночью, приходили звонки.
— Алло? — тихий, пьяный шёпот в трубке.
— Я слушаю.
— Он… он оказался козлом. Представляешь? — слышался звук льющегося вина.
— Аня, ты опять одна?
— Не «опять»! Просто… всё как-то не то. Пусто. Ты прости, что звоню. Не надо.
Она бросала трубку. А я сидел в темноте на кухне Кости и смотрел на свет фонаря за окном. Я был её «надо». Скучным, предсказуемым, но — «надо». Как скорая помощь, которую вызывают, когда уже очень плохо, а потом стыдятся своего слабого момента.
Ольга была полной противоположностью этим ночным звонкам. Тишиной, в которую не надо было ничего кричать. Мы познакомились, когда она заказала у нас пряники для библиотечной выставки.
— Здесь, — она ткнула пальцем в наш фирменный имбирный пряник, — слишком много гвоздики. Она перебивает весь вкус. У вас технология или просто рецепт из интернета?
Я опешил. Обычно клиенты говорили «вкусно» или «нормально».
— Это семейный рецепт, — буркнул я.
— Ну, вашей семье нужно было лучше подбирать специи, — сказала она совершенно серьёзно, а потом улыбнулась. У неё была редкая, какая-то растягивающаяся губы улыбка. — Шучу. Он всё равно лучше, чем у конкурирующей пекарни на улице Ленина. У них вообще картон.
Мы выпили кофе. Она не спрашивала про личное. Рассказывала про старую библиотечную каталожную систему, которая всё глючила. Про то, как её кот любит спать на книгах по квантовой физике. Я слушал и думал: «Боже, какая же это роскошь. Просто слушать про кота и сломанный компьютер».
Костя её ненавидел.
— Опять к своей тихоне собрался? — ковырял он вилкой макароны. — Ну и что вы делаете? Молча друг на друга смотрите?
— Говорим.
— О чём?! О котах и гвоздике в пряниках? Серёга, она тебя в резерв поставила. Удобно, тихо, без претензий. Ты для неё как домашние тапочки. Надоели свои — надела чужие, но удобные.
— Отстань.
— Не отстану! Потому что я один из немногих, кто тебе правду говорит! Ты между двух огней сидишь! Одна тебя использует как кошелёк и подушку безопасности, другая — как вариант «не хуже, чем ничего»! А ты где? А тебя нет! Ты — приложение к их проблемам!
Самый страшный удар пришёл не от него и не от Ани. Он пришёл от Насти. Я вёз её с репетиции по английскому.
— Мама опять с кем-то. Дмитрий. У него кабриолет, — монотонно бубнила она, уткнувшись в телефон.
— Насть, давай не…
— А что «не»? Тебе ведь интересно? — она резко повернулась ко мне. В салоне было темно, свет фар мелькал на её лице. — Ты же всё про неё собираешь, как улики. Ну так вот тебе улика: он похож на тебя. Только машина лучше, и пиджак, видимо, дороже. Смешно?
— Не смешно.
— А знаешь, что самое смешное? — её голос сорвался. — Что я на тебя зла больше, чем на неё. Она — как есть. А ты… ты позволяешь. Ты — тряпка. Ты сидишь и ждёшь, когда она тебя позовёт обратно. И из-за этого… из-за этого я тебя не уважаю. Вообще.
Она сказала это тихо. Без крика. И от этих слов в машине стало душно, будто выключился кислород.
Я ничего не ответил. Не смог. Потому что это была правда, от которой не спрячешься за алиментами или ночными звонками.
---
Развязка пришла в виде звонка от незнакомого номера. Хриплый мужской голос:
— Это к Анастасии Сергеевне муж? Вы в больнице? Её мать в ДТП.
Мир не замер. Он сузился до точки. До навигатора, где мигал маршрут до городской больницы. Я мчался, не помня дороги. В голове стучало только одно: Лизка. Где Лизка?
В приёмном покое было светло, пахло хлоркой. Лизка, вся в соплях и с размазанной по щеке шоколадкой, сидела на стуле и ревела. Настя стояла рядом, прямая как палка, и сжимала её руку.
— Пап! — завизжала Лизка и вцепилась в меня.
— Что случилось? Где мама?
— Её тот… дядя Дима вез, — всхлипывала Лизка. — Они бибикали…
— Он был пьян, — чётко, как автомат, выдавила Настя. — Врезались в отбойник. Её прооперировали. Он отделался царапиной и смылся. Всё.
Я обнял их обеих. Настя сначала напряглась, потом обмякла и прижалась лбом к моему плечу.
Врач, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами за очками, сказала коротко: «Тяжело. Переломы, ушибы. Будем бороться. Родственники могут на минуту, один человек».
Я вошёл. Она была маленькой и белой. Вся в трубках и проводах. Не та яркая, резкая Аня, что выгоняла меня. Хрупкая кукла с синяками.
Я не стал говорить «держись» или «всё будет хорошо». Я сел на стул и сказал то, что не мог сказать три года. Себе. Вслух.
— Всё, Ань. Ладно. Хватит. Я устал. Я устал быть твоим «надо». Твоим планом «Б». Я устал ждать, когда тебе станет скучно с другими и интересно со мной. Я выхожу из этой игры. Живи. Выздоравливай. Девочки нуждаются в маме. А я… я просто буду их отцом. Всё.
Я вышел. Настя смотрела на меня. Её лицо было мокрым.
— Что ты ей сказал?
— Что я ухожу. По-настоящему.
Она кивнула. Медленно. Один раз. И в этом кивке было больше понимания, чем за все прошлые годы.
---
Аня выжила. Долго, мучительно, но вышла из больницы. На костылях, с шрамом на брови. Наши разговоры стали похожи на переговоры двух диспетчеров.
— Заберу Лизку в пятницу в шесть.
— Хорошо. Она хочет в кино, денег дашь?
— Да.
— Спасибо.
На том «спасибо» всё и заканчивалось. Никаких ночных звонков. Никаких «пусто». Она поняла правила новой игры. Игра называлась «равнодушие». И это было честнее всей нашей прошлой жизни.
Ольге я позвонил сам.
— Привет. Можно зайти?
— Можно, — её голос был плоским.
Она открыла дверь. В её крохотной кухне пахло супом.
— Я знала, что ты придёшь, — сказала она, не предлагая сесть. — Когда узнала про аварию. Поняла — или ты окончательно прилипнешь к ней, как банный лист. Или отлипнешь. Видимо, отлип.
— Оль, я…
— Не надо, — она подняла руку. — Не надо объяснений. Ты был честен. Сказал, что не свободен. Я была глупа, думала, что могу просто… быть рядом. И подождать. Но я не могу ждать человека, который ждёт другую. Это как стоять на перроне, где все поезда ушли не в твою сторону. Уходи.
Я ушёл. И впервые за много лет остался совсем один. Не с Костей. Не с Ольгой. Не с призраком Ани. С самим собой. И это было страшно. И тихо.
---
Предложение о переезде пришло само. Знакомый из соседнего города искал технолога для расширения своей кондитерской. «Деньги мои, идеи твои, прибыль пополам».
Костя, узнав, только выдохнул: «Ура. Наконец-то».
Я упаковал свои три коробки вещей. Вещи Ани и девочек сложил отдельно, отдал Насте.
Перед отъездом заехал к ним. Отдавал ключи.
Лизка ревела в голос, цеплялась:
— Ты куда?! Ты совсем уезжаешь?!
— В соседний город. Недалеко. Буду приезжать каждую неделю. Клянусь.
— Неправда! — кричала она. — Все уезжают и не возвращаются!
Настя стояла молча. Потом оттащила сестру.
— Всё, Лизка, заткнись. Папа не «все». Он будет приезжать.
Она посмотрела на меня. Взгляд был взрослым.
— Удачи там, пап. Правда. Надоело смотреть, как ты тут сдуваешься.
---
Новый город, новая квартира-студия. Пусто. Ни мебели, ни запахов. Только я, матрас на полу и чемоданы. Первая ночь. Тишина была настолько оглушительной, что я включил на телефоне какую-то ерунду, лишь бы был звук.
Работа стала единственным смыслом. Мы с новым партнёром, Василием, строили производство с нуля. Искали помещение, выбирали печи, нанимали людей.
Ирина появилась не как «новая любовь». Она появилась как гром среди ясного неба. Наш новый управляющий, которую Василий переманил из сети. Первое собрание.
— Ваша концепция «домашнего печенья» — это мило и бездарно, — заявила она, тыча указкой в мой бизнес-план. — Рынок перенасыщен «домашним». Нужна фишка. Например, печенье по подписке с неочевидными вкусами. Чёрная смородина с розмарином. Тыква с карри.
— Это же несъедобно! — возмутился я.
— Вы пробовали? Нет. А я да. В Париже. И оно стоит, как ваш весь месячный оборот.
Мы спорили неделю. Потом я, скрипя зубами, сделал пробную партию «карри-тыква». И… съел три штуки подряд. Это было божественно.
— Ну что? — Ирина стояла в дверях моего кабинета с двумя стаканами кофе.
— Чёрт побери, — сказал я. — Вы были правы.
— Знаю, — она поставила стакан передо мной. — Я почти всегда права. Это всех бесит.
Она была не похожа ни на кого. Резкая, язвительная, работала по двенадцать часов. У неё было двое подростков-погодков, и она водила их на рок-фестивали, потому что «классику они ненавидят, а дома сидеть не оставлю». Мы спорили о рецептах, о маркетинге, о музыке. И как-то раз, уже после полугода, засиделись на кухне у меня (у меня, наконец, появилась кухня) допоздна, обсуждая упаковку.
— Ты знаешь, — сказала она, разглядывая этикетку, — мне нравится работать с тобой. Ты не обижаешься, когда я говорю, что твои идеи — отстой. Редкое качество.
— Я уже прошёл школу, где менялись хуже, — усмехнулся я.
Она посмотрела на меня прямо.
— Мне неинтересно твоё прошлое. Мне интересно, что ты за человек сейчас. И пока что… неплохой. Для пекаря.
И мы оба засмеялись.
Это не было «любовью». Это было признанием: «Я вижу тебя. И ты видишь меня. И нам не скучно». Мы не строили планов. Просто начали вместе завтракать. Потом я помог её сыну с ремонтом велосипеда. Потом она притащила мне горшок с кактусом, заявив, что в квартире слишком пусто.
Однажды вечером, когда мы оба, убитые, пили чай после аврала, она сказала:
— Я не хочу никаких драм. Никаких «отпусти меня, я не могу без тебя». У меня была такая любовь — с битьём посуды и вечными подозрениями. Выглядело ярко, пахло серой. Я сожгла на этом десять лет. Я хочу… тишины. И человека, с которым в этой тишине не хочется лезть на стену.
— Я, кажется, могу обеспечить тишину, — сказал я. — Я в этом специалист.
— Отлично, — кивнула она. — Давай попробуем. Без обещаний. Просто — попробуем.
---
Прошло время. Бизнес пошёл в гору. Настя поступила в университет в моём городе. Пришла ко мне на фабрику.
— Ну что, начальник? — поинтересовалась она, оглядывая цех.
— Да как-то, — я повёл её, показывая линии.
Мы столкнулись с Ириной в коридоре. Она несла стопку пробников.
— Настя, это Ирина, мой… партнёр. Во всём. Ирина, это моя старшая.
Ирина оценивающе посмотрела на Настю, кивнула.
— Вылитый папа. Тот же упрямый лоб. Рада познакомиться.
Вечером Настя сидела у меня на кухне.
— Она тебя не строит.
— Нет.
— И не смотрит на тебя, как на спасителя.
— Нет.
— Нормально, — решила Настя. — Маме… скажи, что маме хуже. Она ходит на работу, в какую-то контору. Но она… будто погасла. Говорит, всё поняла слишком поздно.
— Что поняла-то? — спросил я, моя чашку.
— Что ты был не скучный. Ты был надёжный. А она это со скукой перепутала. Грустно, да?
— Не знаю, — честно ответил я. — У меня своя жизнь теперь. И она меня… устраивает.
Недавно у нас с Ириной родился сын. Поздно, неожиданно, страшно и невероятно счастливо. Когда я вожу его ночами по квартире, чтобы он перестал плакать, я иногда думаю о том звонке из больницы. О том разбитом человеке в трубках.
Я не жалею её. И не благодарен за науку. Просто я наконец понял простую вещь: иногда «навсегда» заканчивается. И это не трагедия. Это освобождение места. Для новой жизни. Для человека, который не ждёт от тебя подвигов. Которому просто хорошо, когда ты рядом. Без всяких «надо».
---
А у вас был момент, когда вы поняли, что держитесь за отношения (не обязательно любовные, может, дружбу или работу) только из чувства долга или страха перед тишиной? Что было той последней каплей, которая заставила сказать: «Всё, хватит»?