— Брысь из моего дома! Вы мне теперь никто! — голос Раисы Ивановны срывался на визг, пальцы судорожно сжимали края халата.
Олег замер на пороге с пакетами из магазина, будто его ударили током. Его жена Ирина, стоявшая у плиты, застыла с половником в руке. Из кастрюли валил пар, на плите что-то шипело.
— Мам, что случилось? — Олег осторожно поставил пакеты.
— Не смей называть меня мамой! — она отвернулась к окну, плечи тряслись. — Тридцать два года... тридцать два года растила предателя.
Ирина выключила конфорку и тихо подошла к мужу. Они переглянулись — непонимающе, растерянно.
— Раиса Ивановна, присядьте, пожалуйста, — начала Ирина примирительно. — Давайте спокойно...
— Не указывай мне! В моей квартире!
Вот оно. Квартира. Эти два слова висели в воздухе все три года их совместной жизни. После свадьбы Раиса Ивановна сама предложила молодым пожить у неё — двушка в центре, а у них ничего своего. "Накопите, встанете на ноги, потом переедете", — говорила она. Только вот вставать на ноги оказалось труднее, чем казалось.
Олег подошёл к матери.
— Объясни толком. Что произошло?
Раиса Ивановна резко развернулась. Глаза красные, лицо осунувшееся.
— Звонила Ленка из бухгалтерии. Говорит — видела вас в агентстве недвижимости. Смотрели квартиру. Однушку на Речной.
Повисло молчание. На кухне капал кран, за окном кто-то громко разговаривал по телефону.
— И что? — тихо спросил Олег.
— Как что?! — Раиса Ивановна топнула ногой. — Значит, съезжать собрались! Втихую! А мне даже не сказали! Я для вас кто — прислуга? Квартирой попользовались и до свидания?
Ирина шагнула вперёд.
— Раиса Ивановна, мы хотели вас обрадовать. Олег получил прибавку, я подрабатываю по вечерам переводами. Мы скопили на первый взнос за ипотеку. Думали...
— Молчать! — свекровь подняла руку. — Три года живёте! За электричество плачу, за воду плачу! Готовлю, стираю! А вы — за спиной всё решили!
— Мы не за спиной! — впервые за всё время голос Олега стал жёстким. — Мы просто хотели сначала убедиться, что потянем. Что банк одобрит кредит. Зачем поднимать шум раньше времени?
Раиса Ивановна села на диван, обхватила себя руками.
— Значит, бросите. Одну бросите.
Три года назад Раиса Ивановна осталась совсем одна. Муж её ушел, когда Олегу было шестнадцать — инфаркт, внезапно, на работе. Растила сына сама, экономила на всём, лишь бы ему хватало. В институт поступил — радовалась как ребёнок. Женился — приняла невестку, хоть и присматривалась долго, придирчиво.
Когда молодые переехали к ней, Раисе Ивановне вдруг стало легче дышать. Она не была одна. В квартире снова звучали голоса, пахло вкусной едой и свежим хлебом. Она снова кому-то была нужна.
Олег присел рядом.
— Мам, мы не бросаем тебя.
— Все так говорят, — она отвела глаза. — А потом забывают дорогу. У вас своя жизнь будет, свои заботы. Мне уже пятьдесят семь. Кому я нужна?
Ирина села с другой стороны.
— Нам нужна. Я на вас в трудные минуты опираюсь. Когда в прошлом году болела — вы меня выходили. Помните, как температура неделю держалась? Вы по ночам вставали, компрессы делали.
— Это обычное дело, — буркнула Раиса Ивановна, но в голосе появилась неуверенность.
— Для меня не обычное, — Ирина взяла её руку. — Моя мама за тысячу километров. Когда мне плохо, именно вы рядом. И будете рядом. Олег каждые выходные к вам приезжать будет. И я с ним.
— Врёшь, — но Раиса Ивановна не убрала руку.
Олег тяжело вздохнул.
— Мама, я просто хочу, чтобы у нас было своё. Понимаешь? Мне тридцать два. Я хочу чувствовать себя мужчиной, который может обеспечить семью. А сейчас я — вечный квартирант у родителей. Мы с Ирой хотим детей. Но как? Здесь две комнаты. Тебе куда деваться?
Раиса Ивановна молчала. В комнате сгущались сумерки, но никто не включал свет.
— Знаешь, какой разговор на работе был? — продолжил Олег. — Шеф в курилке говорит: "Твоя Ира молодец, такая хозяйственная, небось и по дому мастерица". А Петрович ему отвечает: "Да какой он хозяин, до сих пор у маменьки на шее сидит". Понимаешь? Мне тридцать два года, а надо мной посмеиваются.
— И я виновата, что ли? — вспыхнула мать.
— Нет! — Олег встал, прошёлся по комнате. — Никто не виноват. Ты дала нам дом. Мы благодарны. Но настало время двигаться дальше. Это не предательство. Это взросление.
Раиса Ивановна резко поднялась.
— Хорошо. Съезжайте. Только не приходите потом.
— Мама...
— Сказала — брысь! — она пошла в свою комнату, но остановилась у двери. — Неделя. Через неделю чтоб вас здесь не было.
Дверь захлопнулась. Олег опустился на диван.
— Господи, что я наделал, — пробормотал он.
Ирина села рядом, обняла за плечи.
— Ты ничего не наделал. Она просто испугалась. Нужно время.
Три дня они жили как чужие. Раиса Ивановна уходила рано утром, возвращалась поздно. На кухне оставляла записки: "Хлеб на столе", "Суп в холодильнике". Но сама не появлялась. По ночам Ирина слышала, как та ходит по своей комнате — туда-сюда, туда-сюда.
На четвёртый день Олег не выдержал. Дождался, когда мать вернулась с работы, преградил ей путь в комнату.
— Нам нужно поговорить. По-человечески.
— Не о чем говорить.
— Есть о чём. Мы виноваты, что не сказали сразу. Виноваты, что ты узнала от чужих людей. Это было неправильно. Прости.
Раиса Ивановна замерла.
— Но, — продолжил Олег, — мы не виноваты в том, что хотим жить отдельно. И ты не вправе нас за это ненавидеть.
— Я не ненавижу, — голос дрогнул. — Я боюсь. Понимаешь? Боюсь остаться никому не нужной.
Она наконец посмотрела на сына — и он увидел не грозную мать, а испуганную женщину, которой скоро шестьдесят, которая осталась одна после ухода мужа и теперь теряет единственного человека, ради которого жила.
— Папа ушел, — еле слышно сказала она. — Ты женился. Меня никто не спрашивал — хочу ли я быть одна. А я не хочу. Мне страшно вечерами. Я включаю телевизор, чтобы голоса слышать. Притворяюсь, что кто-то дома. А теперь вас не будет, и останется только телевизор.
Олег обнял её — неловко, будто впервые. Раиса Ивановна сопротивлялась секунду, потом уткнулась ему в плечо и тихо заплакала.
— Мы не бросим, — повторил он. — Слышишь? Не бросим. Я буду приезжать. Каждую субботу. Мы будем звонить. И в праздники — только у тебя. И если заболеешь — мы сразу же приедем.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Они простояли так несколько минут. Потом Раиса Ивановна отстранилась, вытерла глаза.
— Дурак ты, Олежка, — сказала она, но уже без злости. — Весь в отца. Он тоже обещать любил.
— И всегда держал слово.
— Держал, — согласилась она. — Прости меня. Я глупая старуха.
— Вы не старуха, — Ирина вышла из кухни. — Вы просто устали. От одиночества устали.
Через месяц Олег и Ирина переехали в новую квартиру. Однокомнатную, тесноватую, с видом на серые девятиэтажки. Зато свою. В день переезда Раиса Ивановна приехала с огромным тортом и новыми шторами.
— Вот эти, синие, вешайте на кухню, — распоряжалась она. — А бежевые — в комнату. И цветок возьмите, фикус. Он у меня на кухне место занимает.
Она суетилась, раскладывала посуду, вытирала пыль. Ирина шепнула мужу:
— Смотри, она на самом деле рада.
— Нет, — Олег улыбнулся, глядя на мать. — Она делает вид. Но старается. И это главное.
Когда Раиса Ивановна уезжала, она долго стояла на пороге.
— Помните — каждую субботу, — сказала она строго.
— Каждую субботу, — кивнул Олег.
Она ушла, а они остались вдвоём. В своей квартире. Тесной, неуютной пока, со следами ремонта и запахом новой мебели. Но своей.
— Как думаешь, справимся? — спросила Ирина.
— С ипотекой или с мамой?
— С жизнью.
Олег обнял её, прижал к себе.
— Справимся. Обязательно справимся.