— Бросит он тебя, останешься у разбитого корыта, — заявила мать недогадливой дочери.
Вера дёрнула плечом, словно стряхивая с себя невидимую паутину. Мать стояла в дверях её комнаты, опёршись о косяк — поза привычная, боевая. Вера продолжала складывать вещи в старый чемодан, не глядя на неё.
— Мам, мне тридцать два. Может, хватит?
— Тридцать два — самое время остепениться, а не метаться за каким-то художником без гроша в кармане, — голос матери звенел, как натянутая струна. — Петров хотел на тебе жениться. Нормальный мужик, с квартирой, с машиной. А ты что?
Петров. Вера даже усмехнулась. Три месяца назад она действительно встречалась с ним — инженер, всё по полочкам, даже свидания планировал в календаре. "Суббота, 19:00 — кино. Воскресенье, 14:00 — прогулка в парке". На четвёртом свидании он показал ей таблицу в Excel, где расписал семейный бюджет на пять лет вперёд.
— Мам, с Петровым было как в бухгалтерии жить.
— Зато не голодала бы! — мать шагнула в комнату, схватила со стола фотографию в рамке. На снимке Вера и Илья стояли на берегу Волги, оба смеялись, растрёпанные ветром. — Вот этот твой... художник. Что он тебе даст? Романтику? На романтике щи не сваришь!
Вера медленно подняла глаз. Посмотрела на мать — усталое лицо, жёсткие складки у рта, руки в муке (пекла пироги с утра, как всегда, когда нервничала).
— А ты, мама, когда последний раз смеялась вот так же? — Вера кивнула на фото.
Мать замерла. Потом резко поставила рамку обратно на стол.
— Не твоё дело.
— Моё, — Вера закрыла чемодан, защёлкнула замки. — Потому что ты тридцать лет прожила с папой, у которого всё было "как надо". И что? Счастлива?
Повисла тишина. За окном прокричал грач. Мать отвернулась, провела ладонью по волосам.
— Я вырастила вас с братом. Дом купили. Ни в чём не нуждались.
— Да, мам. Ни в чём, кроме любви.
Слова прозвучали тихо, но мать вздрогнула, словно Вера ударила её. Развернулась, глаза блестели.
— Любовь! — она почти выплюнула это слово. — Твоя любовь закончится, когда он найдёт модель помоложе. Художники они такие — сегодня одна муза, завтра другая.
Вера подняла чемодан, подошла к двери. Остановилась рядом с матерью, посмотрела ей в глаза.
— Знаешь, что сказал Илья, когда я призналась, что боюсь нищеты? Он сказал: "Вера, у нас будет то, что мы сами создадим. Может, не сразу квартира и машина. Но каждый день я буду просыпаться и радоваться, что ты рядом". И я ему поверила.
Мать молчала. Вера вышла из комнаты, спустилась по лестнице. У подъезда стоял Илья. Он подошел, забрал чемодан, обнял её.
— Всё хорошо?
— Будет хорошо.
Прошло три года.
Вера стояла у окна мастерской и смотрела на дождь. За спиной шуршал холст — Илья дописывал серию для выставки. Пахло маслом, скипидаром, кофе. На полу валялись эскизы, в углу — их старый диван, купленный на барахолке за три тысячи.
Они снимали эту мастерскую на окраине города — большое пространство, высокие потолки, огромные окна. Жили здесь же, отгородив ширмой уголок со спальным местом. Денег было мало. Вера подрабатывала копирайтером, Илья иногда брал заказы на портреты. Но чаще они жили впроголодь, зато Илья писал то, что хотел.
— Вер, посмотри, — позвал он.
Она подошла. На холсте была она — в мастерской, у окна, в луче света. Такая, какой себя никогда не видела: сильной, спокойной, красивой.
— Илья... это же...
— Это ты. Моя муза, — он обнял её за талию, поцеловал в висок. — Завтра отнесу на выставку. Всё будет хорошо, честное слово.
Выставка была в небольшой галерее. Пришло человек тридцать — друзья, знакомые художники, несколько случайных посетителей. Вера стояла в сторонке, наблюдала, как Илья нервно поправляет воротник рубашки. Его работы висели на белых стенах — городские пейзажи, портреты, абстракция.
И вдруг — к одной из картин подошёл мужчина в дорогом пальто. Постоял, разглядывая, потом подозвал Илью. Они о чём-то говорили минут пятнадцать. Вера видела, как у Ильи расширяются глаза, как он кивает, пожимает руку мужчине.
— Вера! — Илья буквально бросился к ней. — Он хочет купить три работы! И заказать ещё две для офиса своей компании!
В тот вечер они ели дешёвую пиццу прямо в мастерской, сидя на полу, и Илья держал её за руку так крепко, словно боялся, что всё это сон.
— Теперь сможем снять нормальную квартиру, — говорил он. — И я куплю тебе кольцо. Настоящее, не такое, как сейчас.
Вера посмотрела на тонкое серебряное колечко на своём пальце, которое Илья подарил два года назад.
— Мне нравится это.
Ещё через два года мать впервые приехала к ним в гости. Они уже снимали двухкомнатную квартиру в центре, Илья получил грант на новую серию работ, Вера открыла свою редакторскую студию.
Мать вошла в квартиру, осмотрелась. Хорошая мебель, книжные полки до потолка, на стенах — работы Ильи. Окна выходили во двор с каштанами.
— Чай будешь? — Вера поставила чайник.
Мать кивнула, села за стол. Молчала, разглядывая комнату. Илья ушёл в мастерскую — сказал, что хочет дать им побыть вдвоём.
— Как живёте? — наконец спросила мать.
— Хорошо, мам. Трудно было, но хорошо.
— Он... не бросил?
Вера усмехнулась.
— Нет. Не бросил.
Мать провела рукой по столешнице, словно проверяя, нет ли пыли. Потом посмотрела на дочь. В её глазах Вера увидела что-то новое — не злость, не разочарование. Усталость. И, может быть, зависть.
— Я хотела для тебя лучшего, — тихо сказала мать.
— Знаю, мам.
— Я просто боялась, что ты повторишь мою ошибку. Выйдешь замуж за человека, с которым... удобно. Безопасно. Но пусто.
Вера замерла, держа в руках две чашки.
— Мам...
— Твой отец был хорошим человеком. Надёжным. Но я ни разу... ни разу не чувствовала того, что вижу у вас с Ильей. — Мать сжала руки в замок. — И мне было страшно, что ты променяешь стабильность на эфемерное счастье. А оно возьмёт и закончится.
Вера поставила чашки на стол, села напротив.
— А если бы ты выбрала иначе? — спросила она. — Если бы не испугалась?
Мать подняла глаза. В них блестели слёзы.
— Не знаю. Может, тогда бы я не злилась на весь мир. Не пилила бы твоего отца за каждую мелочь. Не запрещала бы тебе мечтать.
Вера протянула руку через стол, накрыла материнскую ладонь своей.
— Ты знаешь, мам... разбитое корыто — это не когда нет денег или квартиры. Корыто — это когда просыпаешься утром и понимаешь, что тебе не с кем поговорить по душам. Что ты сама себе чужая.
Мать кивнула, смахнула слезу.
— Да. Наверное, ты права.
Летом того же года они с Ильёй поехали на дачу к родителям Веры. Отец уже не жил с матерью — разъехались полгода назад. Мать осталась одна в доме. Встретила их сдержанно, но без прежней колючести.
Вечером они сидели на веранде втроём. Илья рассказывал о новом проекте — серии работ о русских деревнях. Мать слушала, изредка кивала. А потом вдруг спросила:
— А ты напишешь мой портрет?
Илья удивился.
— Конечно. Если разрешите.
Мать улыбнулась — впервые за много лет Вера увидела на её лице настоящую улыбку, не натянутую, не дежурную.
— Тогда приезжайте на следующих выходных. Я приготовлю пирогов.
На обратном пути Вера положила голову Илье на плечо. Машина мягко покачивалась на неровностях дороги. За окном плыли поля, леса, деревушки.
— Как думаешь, у нас всё получится? — спросила она.
Илья взял её руку, поднёс к губам, поцеловал.
— У нас уже всё получилось.
Вера проснулась от того, что в комнату заглядывал рассвет. Илья спал рядом, обняв её. За окном пели птицы. Она осторожно высвободилась, подошла к окну.
Город просыпался. Где-то там была её мать, которая училась жить заново. Где-то там были люди, которые боялись рисковать, выбирать сердцем. Которые строили крепости из стабильности — и запирались в них навсегда.
Вера повернулась, посмотрела на спящего Илью. На его руки в краске, на растрёпанные волосы, на морщинки у глаз, которые появились от того, что он слишком много улыбался.
Нет. Она не осталась у разбитого корыта.
Она нашла свой дом.