Звонок в утренней тишине раздался слишком громко и напугал. Вздрогнув, Рита подняла трубку и сдвинула брови: ещё и семи нет, дети спят, а незваный собеседник, наверняка, разбудил или Соню, или Матвея.
— Алло?
— Рита, дочка!.. – в трубке всхлипнула свекровь.
Когда Валентина так обращалась к невестке, Рита уже знала: хороших новостей не будет. Что-то с Артёмом. Муж накануне уехал к матери помочь по хозяйству, а заодно в баньке с отцом попариться и друзей навестить.
— Мама, что случилось? – Рита сжала смартфон пальцами, готовясь к худшему.
— Тёмочка… Он… В больнице! Приезжай!
— Что с ним? – Рита почувствовала, как кровь отлила от лица.
— Бедный, бедный мой сынок!.. – запричитала женщина. — Изувечили, изверги, нелюди! Избили!
— Кто? Почему? Как?.. – Рита растерялась. Ей казалось, что такого в наше время не бывает, а спокойный Артём и мухи не обидит. За что его?
— Ой, Рита, приезжай! Приезжай скорее, дочка. Кто, кроме тебя, за единственным мужем ухаживать-то будет? Я старая, мне самой бы кто помог…
Рита скривилась. Свекровь, будучи женщиной высокой и крепкой, всё чаще «прибеднялась» и жаловалась на несуществующие болячки. Но, стоило только Рите с детьми приехать в гости, показывала недюжинное здоровье и железный характер, выстраивая «гостей» по своему усмотрению и порядку.
— Хорошо, Валентина Петровна, хорошо. Приеду. Только детей Юле оставлю. – в трубке свекровь залилась горючими слезами. — Не плачьте, скоро буду.
«Скоро» – легко сказать. Ехать за пятьсот километров, несомненно, не пять минут. Маргарита, глянув на часы, написала сообщение сестре. Та перезвонила и согласилась забрать племянников к себе, пока Рита в отъезде.
— Спасибо, Юлечка. Что бы я без тебя делала?
— Ничего. Сидела бы себе дома с мелкими. – хихикнула сестра. — Ой, прости, – спохватилась она. — Езжай, езжай дорогая. Руслан только рад будет видеть Матюху. Ну, а Соне я Дашу соседскую позову, чтобы не скучно было.
Рита наспех покидала вещи в сумку – неизвестно, сколько времени придётся провести у койки несчастного супруга. Позвонив на работу, взяла административный, попутно выслушивая недовольный голос руководителя. Потом разбудила детей. Сонные и недовольные, они ворчали и нехотя одевались. Поднять настроение удалось только обещанием заехать в любимое кафе фаст-фуда.
Ближе к девяти утра она уже неслась по загородному шоссе под негромкую, спокойную музыку, чтобы хоть как-то унять дрожь в руках. В голове крутились жуткие картины покалеченного супруга, и недоумённые вопросы – как такое могло вообще произойти с её невозмутимым, безобидным Тёмкой? Руки подрагивали. Пальцы, несмотря на жару за окном, заледенело сжимали оплётку руля. Сердце барабанило в грудной клетке колоколом, будто собиралось лопнуть от натуги. Все пять с лишним часов она, торопливо объезжая фуры и неспешных дачников, кусала губы и старалась не заплакать, лишь пила воду и пристально смотрела на дорогу.
Свекровь встретила Риту с красными глазами. На кухне сидел свёкор, стучал ложкой о тарелку с супом. Увидев невестку, коротко кивнул и отвёл глаза.
— Здравствуй, дочка. – Валентина Петровна обняла невысокую Риту, нависнув над ней седовласой тучей. — Ой, беда-то какая… – провыла она, вытирая глаза передником.
— Мама, не надо. Он же жив? – мать кивнула. — Значит, выкарабкается, и всё будет хорошо. – Рита подбадривала скорее себя, чем свекровь. Душа была не на месте. Артём был настолько безобиден, что драка никак не вязалась с его характером, и Рита невольно содрогнулась, представив, как он, весь опутанный бинтами и капельницами, бледный лежит на больничной кровати.
— Пойдём, поешь? – Валентина Петровна замерла в ожидании.
— А как же больница? – Рита вытерла руки о белоснежное полотенце в ванной.
— У нас ещё час-полтора есть, приём посетителей только с шестнадцати часов. Садись.
Рита послушно села. Мать мужа поставила перед ней большую тарелку с дымящимся борщом, пахнущим так, что у не завтракавшей Риты даже закружилась голова. Вот что-что, а борщ свекровь готовила божественно. Рита так и не смогла выпытать у неё секретный ингредиент, и муж, приезжая обратно, привычно закатывал глаза, вспоминая мамину готовку.
Через два часа они стояли в приёмном покое, заглядывая за приоткрытую дверь больничного коридора и шелестя пакетами с едой и лекарствами.
Наконец, медсестра кивнула, и женщины со страхом и содроганием вошли внутрь. Не сделав и трёх шагов, Рита замерла на месте.
На креслах в коридоре сидел Артём. Пол-лица забинтовано, рука сломана и подвязана за шею. Но кто это рядом с ним? Что за женщина нежно гладит мужа по груди, склонив голову на его плечо?
Свекровь вдруг заслонила собой эту странную картину.
— Риточка, ты только не волнуйся…
— Я не волнуюсь, мама. Что происходит? Кто это? Кто с ним рядом? – Рита силилась выглянуть из-за крупной фигуры свекрови, но та, как вратарь, закрывала телом сына с незнакомкой, раскинув руки.
— Это… – глаза Валентины забегали. — Не знаю… Может, родственница какая?
— Что за бред?! – Рита выскочила, наконец, юркнув под рукой свекрови, и остановилась перед мужем.
Он не ожидал увидеть супругу и побледнел. Незнакомая женщина, вся в бинтах и синяках, вдруг отпрянула и застыла с испугом на лице.
— Артём, кто это? Что тут происходит? – Рита переводила непонимающий взгляд с мужа на женщину.
— Э… Рита? Ты как здесь? – растерянно пробормотал супруг и резко отсел, задев больной рукой подлокотник. Взвыл и побледнел ещё сильнее. Тут уже подскочила свекровь.
— Рита, это не то, что ты подумала! – выпалила она, прикрывая собой обоих и выставив ладони вперёд. — Его вынудили, понимаешь? Это недоразумение!
— Вынудили? – голос Риты прозвучал тихо и странно, будто чужой. В глазах потемнело, звон в ушах перекрыл все звуки, будто окунув Риту в вакуум. — Вынудили... обниматься? Или больше?
Женщина в синяках резко встала, спотыкаясь о ножку кресла.
— Я... мне пора. Артём, выздоравливай, – она бросила на него жалкий взгляд и, не глядя на Риту, засеменила к выходу, прижимая к груди пакет со льдом.
Артём попытался встать вслед за ней, но свекровь грузно опустила его на место.
— Сиди! И без того наворотил!
Она обернулась к Рите, и её лицо, ещё секунду назад растерянное, вдруг окаменело в привычном выражении властной обиды.
— Рита, дочка, ты должна понять. Он пострадал! Посмотри на него! Это её муж, тот нелюдь, всё устроил. Подкараулил их и... Ну, ты видишь. Артёмка-то ни в чём не виноват, его втянули, обольстили!
Рита не слушала. Она смотрела на мужа. Он сидел, сгорбившись, уставившись в линолеум на полу. Его здоровое ухо горело багровым пятном стыда. И в этой позе – сломанного, жалкого, виноватого – он вдруг стал ей абсолютно чужим. Чужим и противным. Тот самый ужас, который сжимал ей горло всю дорогу, испарился. Осталась только ледяная, тягучая пустота в груди.
— Втянули, – повторила она без интонации. — В тридцать пять лет. С двумя детьми дома. Втянули. Интересно, как?
Артём наконец поднял на неё глаза. В них плескался испуг, растерянность и какая-то детская обида.
— Рита... Я не хотел. Всё как-то просто... закрутилось. Ты же знаешь, как бывает... Рутина, дети, работа. А тут... Она такая слабая, несчастная, муж её тиранит… Бьёт...
Он говорил, и с каждым его словом лёд внутри Риты крепчал, превращаясь в гранит.
— То есть, ты – рыцарь? – её голос зазвучал резко, почти весело. — Спасал несчастную от тирана? И тиран, выходит, справедливости ради, покалечил и её, и тебя? Логично. Медаль героя тебе дадут, или просто грамоту от больницы?
— Рита, не паясничай! – встряла свекровь, наливаясь праведным гневом. — Он еле жив! Ты должна его поддержать, а не издеваться! Ты жена!
— А она кто? – Рита кивнула в сторону, где только что была та женщина.
— Это... это ошибка! Искушение! Но сейчас-то он нуждается в тебе! Кто, кроме жены, ухаживать будет? Я старая, у меня давление!
— Да, мама. – тихо сказала Рита. — Вы не можете. У вас давление. А у неё, видимо, муж-тиран. Поддержка, Артём, у тебя так себе.
Она сделала шаг назад, оглядев эту троицу – сломанного мужа, разгневанную мать и призрак любовницы, ещё витавший в пропитанном йодом воздухе. И вдруг ей стало смешно. Горько, истерично, но смешно. Уголки её губ дрогнули.
— Знаешь, что самое глупое? – сказала она, и смешок прорвался наружу, звонкий и неуместный в больничном коридоре. — Я, как дура, мчалась сюда, обгоняя все фуры, чуть не плакала от ужаса. Думала, бандиты, маньяк, случайное столкновение... Детей бросила. А тут... мелодрама. Просто дешёвая, идиотская мелодрама, каких сотни на женских каналах.
Она повернулась и пошла к выходу. Шаги отдавались в висках ровным, мерным стуком.
— Рита! Куда?! – закричала свекровь.
— Рита, я всё объясню… – это был уже голос Артёма, полный настоящей, животной паники. Он понял. Понял, что она не просто уходит из больничного коридора.
— Сердца у тебя нет!.. – свирепо и мрачно выкрикнула свекровь.
Она обернулась. Посмотрела на него – забинтованного, беспомощного, сидящего под крылом матери.
— Действительно, – сказала она удивительно спокойно. — У меня действительно нет больше сердца. Потому что его только что разбили. Вы и ваш сын. Вот у него-то, наверняка, сердце большое. Настолько, что он в состоянии любить сразу двух женщин. Да, Артёмочка? А вы, мама, оставайтесь с ним. Вы так хорошо умеете о нём заботиться. Прятать, покрывать, оправдывать. Вот и дозаботились. Счастливо оставаться! Прощайте.
Она вышла в коридор, не оглядываясь на причитания свекрови и на оклик мужа, который обернулся коротким, сдавленным: «Рита, прости...».
"Прости". Слово повисло в воздухе, смешавшись с запахом антисептика и безнадёги. Рита шла по длинному белому коридору к выходу, и с каждым шагом пустота внутри заполнялась чем-то новым – острым, жёстким, решительным. Не болью. Нет. Холодной ясностью.
Дома ждали дети. Им не нужен был отец-«рыцарь», спасающий несчастных потаскух от тиранов. Им нужна была мать. Твёрдо стоящая на ногах. Которая не мчится за тридевять земель вытирать слёзы и кровь тому, кто сам разбил их общую жизнь.
Она села в машину, положила руки на руль. Они не дрожали. Ключ в замке зажигания повернулся с лёгким щелчком. И перед тем, как тронуться с места, тихо, уже для себя, повторила:
— Сердца нет. И слава Богу. А то разорвалось бы окончательно.
***
Дома, когда Рита вернулась, Юля уже ждала её, нервно сжав руки. Дети уснули, будить их не стали. Уселись за кухонным столом, плотно прикрыв дверь. Сестра налила чаю, спросив:
— Может, чего покрепче?
— Нет, дорогая. Мне нужен ясный разум. Может, потом когда-нибудь.
— Что будешь делать? – спросила сестра, пристально глядя на Риту.
— Подам на развод.
— Правильно. Не давай ему ни единого шанса, кобелю. Таких, как он, сразу вычёркивать нужно из жизни, чтобы не маячили потом перед глазами.
— Знаешь, а я так торопилась туда. Думала, и правда, что-то серьёзное произошло. А там… – Рита хмыкнула, горько усмехнувшись. — Вот так вот бездарно закончились десять лет моей семейной жизни, сестрёнка…
— Не переживай. – Юля положила руку на ладонь сестры. — Найдёшь ещё, если захочешь. Ты у меня вон какая – красотка, всё при тебе. Не то, что твой потаскун, прости Господи… А не захочешь – и не надо. Живи для себя. И для деток. Они у тебя замечательные. А как помощь понадобится – ты знаешь, кого звать. – Юля протянула чашку и чокнулась с Ритой. — Давай. За твою новую жизнь.
Рита смахнула слезу и улыбнулась. Юлька всегда была её родной душой. Всегда поддерживала, была рядом и в радости, и в горе. Риту захлестнула такая благодарность сестре, что она вскочила и обняла Юлю, заревев ей в плечо.
— Ну, ну, хватит. Развела сырость. Радоваться надо – такой балласт скинула. Ещё неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы не эта драка.
— Да, ты права. – Рита вытерла слёзы и вернулась на своё место. — Как говорится, что ни делается – всё к лучшему, да?
— Однозначно! – Юля добавила чаю и отрезала ещё пирога. — Давай, доедай и пойдём спать. Утро вечера мудренее.
Наутро, едва рассказав матери о том, что произошло, и что она подаёт на развод, Рита неожиданно услышала недовольное:
— Ну и дура! Немедленно позвони ему и извинись. И не смей разводиться!
Рита замерла, телефон словно прилип к уху. Голос матери звучал не сочувственно, а раздражённо-сдавленно.
— Мам, ты меня слышала? Он изменял. Обманывал. Его избили не бандиты, а муж той женщины.
— Слышала, слышала, – отрезала Людмила. — И что теперь? Ты бросила его в больнице одного?
Рита почувствовала, как по спине пробежал рой ледяных муравьёв. Она ожидала всего – шока, негодования, даже паники. Но не этого бездушного упрёка.
— Он не один. С ним его мама. И, судя по всему, там же была его... – голос Риты сломался от горечи.
— Ой, брось, Рита! – мать фыркнула. — Не надо мне тут про «его». Он твой муж! Отец твоих детей! Посмотри на себя – бросила покалеченного человека! Да ещё и с переломами! У тебя сердце есть, бессовестная?
«Бессовестная»?! Слово ударило, как пощёчина. Рита опустилась на стул, кухня поплыла перед глазами.
— Мама, ты вообще понимаешь, что говоришь? Он мне изменял! Систематически! Врал, что едет к родителям, а сам...
— А сам что? – голос Людмилы стал резким, назидательным. — Мужик, он и есть мужик. «Слабый» пол. Это нам, женщинам, терпеть да прощать надо, семью беречь. А ты что? Увидела и сбежала. Как ребёнок.
Рита сжала телефон так, что скрипнул пластик чехла. В горле встал ком, мешающий дышать.
— Терпеть? Прощать? – просипела она. — Чтобы он и дальше смеялся надо мной? Чтобы дети росли, глядя на такой «пример» семьи?
— Пример! – передразнила мать. — А какой пример ты им подаёшь теперь? Что при первой же трудности надо хлопать дверью? Он оступился, согрешил! Так поддержи, вытащи, исправь, а не усугубляй. Ты думала о детях, когда разводиться собралась? Как они без отца? Ты одна их поднимешь?
Каждое слово било точно в самое больное, в ту самую тайную тревогу, которую Рита глушила в себе холодной яростью. Но слышать это от матери... Это было даже хуже, чем выговор от жёсткой свекрови.
— Я... я не одна, – с трудом выговорила Рита. — У меня есть...
— Юля? – перебила Людмила. — Да, она сестра, но у неё своя семья. А мы стареем. На нас надежды мало. И на алименты с инвалида тоже не надейся, если его комиссуют после таких побоев. Ты в петлю себя добровольно загоняешь, глупая!
Слезы, которые Рита сдерживала в больнице, в машине, вчера с Юлей, наконец хлынули. По-детски горячие, полные обиды. Она плакала не только об измене мужа, но и об этой чудовищной несправедливости.
— Почему... почему ты его жалеешь? – вырвалось у неё сквозь рыдания. — Он же мне изменил! Мне! Твоей родной дочери! А ты меня обвиняешь!
В трубке наступила пауза. Слышно было только тяжёлое дыхание Людмилы.
— Я не его жалею, – наконец сказала она, и голос её дрогнул, но не от жалости, а от усталости. — Я нашу семью жалею. И тебя. Потому что вижу – горячку порешь. Гордыня тобой управляет. «Обидели – ушла». А жизнь-то сложнее, дочка. Сложнее. И одна ты сломаешься. А он... Он после этого удара, может, и одумается. Мужчины они такие – пока гром не грянет... Ну, поняла ты меня?
Рита не ответила. Она сидела, сгорбившись, и смотрела на свои мокрые от слёз ладони. Всё, что казалось таким ясным и правильным вчера – холодная ясность, решимость – трещало по швам под тяжеловесной, удушающей «мудростью» матери.
— Я не могу, мама, – прошептала она. — Я даже смотреть на него не могу.
— Никто не говорит – сейчас мирись. Побудь одна, остынь. Но и развод затевать – это грех да глупость одновременно. Подумай о будущем. Подумай о нас с отцом. Нам в старости спокойствия хочется, а не скандалов да помощи тебе с двумя детьми на руках... Ладно, кладу трубку. Позвони, когда в себя придёшь. И нашим внукам привет передавай. Они-то ни в чём не виноваты.
Щелчок в трубке прозвучал оглушительно. Рита опустила руку с телефоном на стол. Тишина в кухне стала густой, давящей. Чайник засвистел, Рита погасила пламя и бессильно опустилась на стул.
Она сидела так, не зная, сколько времени, пока дверь не приоткрылась и не вошла Юля. Сестра одним взглядом оценила ситуацию – опустошённое лицо, следы слёз на щеках, бессильно сжатые кулаки.
— Мама? Ругалась? – тихо спросила Юля, вновь поджигая конфорку под чайником.
Рита только кивнула, не в силах выговорить слово.
— Я так и думала, – вздохнула Юля, подошла и обняла её за плечи. — Её поколение, Риточка. У них в голове – «стерпится-слюбится», «муж – это навсегда, что бы ни случилось». Они не поймут.
— Она сказала... что у меня гордыня, и сердца у меня нет. – выдавила Рита. — Что я о детях не думаю.
— Ошибается, – просто сказала Юля. — Ты как раз о детях и думаешь. О том, какой пример им подавать. А она думает о спокойной старости. Им страшно, вот и всё. Страшно, что ты со своей принципиальностью останешься одна, и все тяготы на них свалятся. В ней страх говорит и жалость к себе, а не любовь к дочери. Понимаешь?
Рита подняла на сестру заплаканные глаза. В них, сквозь боль, пробивалась искра непонимания.
— Почему? Зачем она так со мной?
— Потому что ты – сильная, – твёрдо сказала Юля. — А сильных всегда осуждают первыми. Им удобнее, чтобы ты прогнулась. Не делай этого никогда. Ни за что.
Она вытерла Рите щёки мягкими, тёплыми ладонями.
— И забудь про «сердца нет». Оно у тебя есть. Огромное. Просто сейчас оно ранено и защищается. – сестра поднялась и повернулась боком. — Давай-ка лучше я чаю свежего сделаю. А потом позвоним одному хорошему юристу. Не для того, чтобы сразу заявление подавать, а чтобы просто знать свои права. Чтобы никакие страхи – ни твои, ни мамины – не мешали тебе принимать правильные решения. Хорошо?
Рита кивнула, делая первый глубокий, отрывистый вдох после этого кошмарного разговора. Холодная ясность вернулась, но теперь в ней была примесь новой, взрослой горечи. Она поняла: битва за свою жизнь только начинается. И враги будут не только в лице Артёма и свекрови. Иногда они говорят голосами самых близких.
***
Прошёл год.
Развод дался нелегко – суды, делёжка имущества, ядовитые звонки от Валентины Петровны о том, что Рита «разрушила семью». Но алименты Артём, слава Богу, платил исправно – работу он после больницы не потерял, хоть и перевёлся на менее оплачиваемую должность в филиале – видимо, под гнётом общественного мнения на своём предприятии.
Главным подарком судьбы для Риты стала неожиданная поддержка отца. После молчаливого одобрения развода, он как-то зашёл, оставил конверт и буркнул: «На детей. Только маме не говори.». Это стало первым шагом к хрупкому перемирию. Мать, тоскуя по внукам, постепенно сдала позиции, хоть и качала головой, глядя на «неполную» семью дочери.
Сама же Рита извлекла горький, но ценный урок: её сердце было не жестоким, а избирательным. Она научилась беречь его не только от открытых предательств, но и от токсичной «жалости», что маскируется под любовь. Она больше не доказывала свою правоту – она просто жила. Устроилась на курсы, поднялась по карьерной лестнице, а по вечерам, засыпая в обнимку с детьми, чувствовала не пустоту, а тихую, глубокую наполненность жизни смыслом.
Что до Артёма… Жизнь наказала его не драматично, а буднично-унизительно. Он так и остался жить с матерью. Ходили слухи, что та самая «несчастная» Алина вернулась к своему «тирану», пытаясь сохранить семью. Артём же, по словам общих знакомых, сгорбился, осунулся и теперь на любые расспросы о личном отмахивается одной и той же фразой: «Не о чем говорить». Его жизнь превратилась в одно длинное, серое «ничего».
А Рита, глядя, как Соня и Матвей смеются на новой, солнечной кухне их новой квартиры, иногда думала: самое страшное наказание для такого человека – не боль и ярость, которые он вызвал, а полное, окончательное равнодушие. И у неё его было в избытке.
***
Всё будет хорошо...
Я чувствую, всё будет хорошо!
И мысли сразу гладкие, как шёлк,
Без всех шероховатостей судьбы.
Без разума сомнений "Если бы"
И даже если было много бед,
Не поздно счастью выкрикнуть "Привет!"
И улыбнуться тут же декабрю,
Накинув шарф на плечи фонарю...
И, знаешь, он в ответ тебе моргнёт!
И яркий свет, конечно же, зажжёт
На смену свету тусклому души.
И вот уже тебе охота жить,
Не морщась от каких-то неудач.
Уныние – невидимый палач.
Но ты его улыбкой побеждай!
Пляши со снегом белым и сияй.
И тот фонарь, что в вязаном шарфе
Ещё не раз мигнёт тебе во тьме.
В тебе он тоже тёплый свет нашёл…
Он чувствует, всё будет хорошо!
© Copyright: Ирина Самарина-Лабиринт, автор стихотворения
