Планшет стал её проклятием и её единственной связью с реальностью. Она носила его с собой, как больной носит капельницу — скрытно, стыдливо, с отчаянием понимая, что без этого яда жить уже не может. Он лежал в её сумке для ноутбука, специальном кармане, застёгнутом на молнию. Во время рабочих встреч она чувствовала его холодный корпус у ноги, как угрозу. В туалете компании, запираясь в кабинке, она доставала его, вводила сложный пароль и смотрела на четыре пустых квадратика. Пустота в них была обманчивой. Это была тишина перед взрывом.
В первые дни после установки систем она почти ничего не видела. Максим ходил на работу, возвращался, смотрел телевизор, спал. Салон его машины пустовал. GPS-трекер рисовал скучный маршрут «дом — офис — спортзал — дом». Она начала сомневаться. Может, она действительно параноик? Может, все эти запахи и взгляды — плод её уставшего воображения, усугублённого стрессом на работе и давлением этих дурацких планов по ребёнку, который всё не получался?
Но сомнения разбились о деталь. Маленькую, почти невидимую. Она просматривала запись с камеры в прихожей за прошлый вечер. Максим, вернувшись с «тренировки», не просто повесил куртку. Он на несколько секунд задержался у зеркала, поправил волосы, оценивающе посмотрел на себя. И улыбнулся. Не той усталой улыбкой, которую он дарил ей. А другой — оживлённой, самодовольной, с искоркой в глазах. Улыбкой человека, который доволен собой и предвкушает что-то. Улыбкой не после качалки. Улыбкой после встречи.
И тогда она решила смотреть не на всё подряд, а целенаправленно. В моменты его отсутствия, которые не совпадали с работой или спортзалом.
В среду, в 18:30, он позвонил: «Задерживаюсь, Лен. Встреча с инвесторами в ресторане». Голос был ровным, деловым. Она тут же открыла приложение GPS. Синяя точка его машины двигалась не в сторону офиса или делового центра, а в старый район, подальше от центровой, где были уютные, недорогие кафе и пара гостиниц «для своих». Точка остановилась на одной из тихих улочек. И зависла.
Сердце Елены упало в пятки. Она переключилась на приложение автомобильной камеры. Включила удалённо. Картинка была тёмной, но инфракрасный свет выхватывал контуры. Машина стояла. В салоне было пусто. Значит, он вышел. Куда? Где эта встреча? В каком заведении?
Она не выдержала. Сказала, что у неё мигрень, и ушла с работы раньше. Села в свою машину, припаркованную в другом конце города, и поехала к той самой точке. Это было унизительно и отчаянно. Она припарковалась за углом, в ста метрах от его внедорожника. Улица была тихой, жилой. Из видимых заведений — только маленькая кофейня с занавешенными окнами и… гостиница «Версаль». Небольшая, старая, с выцветшей вывеской. Тот самый тип заведения, куда не водят инвесторов. Куда водят любовниц.
Она сидела в своей машине, сжимая руль до побеления костяшек, и смотрела на вход в гостиницу. Минуты тянулись, как часы. Она представляла себе, что вот-вот увидит, как он выходит оттуда с незнакомкой. Как она сможет тогда выскочить, крикнуть, устроить сцену. Но её тело было сковано ледяным параличом. Страх узнать правду оказался сильнее желания её увидеть.
Через сорок минут из гостиницы вышел он один. Огляделся, деловито поправил ремень на пальто и направился к своей машине. Он выглядел… свежим. Отдохнувшим. На его лице была та самая успокоенная, довольная улыбка. Он сел в машину и уехал. Елена осталась сидеть, глядя ему вслед. Никаких доказательств. Только догадка, тяжёлая, как камень.
Но камень раскалывается под давлением. Давление пришло на следующий день, в пятницу, в 15:47.
Елена была на объекте, проверяла укладку плитки в будущей гостиной клиентов. В кармане завибрировал отдельный, «глухой» телефон, к которому было привязано оповещение с автомобильной камеры. «Обнаружено движение». Она извинилась, зашла в недостроенную, пыльную кладовку, достала планшет.
На экране квадратика с видом на салон было не просто движение. Он ехал не один.
Максим был за рулём. Сосредоточенный, он что-то говорил. На пассажирском сиденье сидела женщина. Профиль. Чёрные волосы, уложенные в небрежную, но дорогую укладку. Ярко-красная помада. Анна.
Елену ударило в лицо жаром, а потом обдало ледяным холодом. Она приглушила звук на планшете и поднесла его к уху, боясь, что её собственное дыхание заглушит их голоса.
— …просто не знаю, как она ещё не раскусила, — говорил Максим, и в его голосе не было ни любви, ни нежности. Была лёгкая, снисходительная усмешка. — Она же как сканер. Видит каждую пылинку. Но в этом, видимо, слепа.
— Не сканер, а бухгалтер, — звонко рассмеялась Анна. Её смех был знаком до боли, но сейчас он резал слух, как стекло. — Она всё складывает в столбцы: факты, доказательства, логику. А мы с тобой… мы вне логики, Макс. Мы — исключение из всех её правил.
«Мы». Слово прозвучало как приговор.
— Бедная Леночка, — продолжила Анна, и в её голосе вдруг прозвучала та самая слащавая, притворная жалость, что была за ужином с вином. — Она опять вся в работе и своих подозрениях. Как ты с этим вообще живёшь? Вечно на нервах, вечно что-то вынюхивает.
Елена прикусила губу до крови. «Бедная Леночка». Так она говорила о ней. С ним. Обсуждала её, её страхи, её боль — как неудобный, но забавный фон для своего романа.
Максим вздохнул, но это был не усталый вздох. Это был театральный, показной звук.
— Терплю. Ты же знаешь, она сложная. Перфекционизм — это диагноз. Иногда кажется, я для неё — ещё один элемент интерьера, который должен стоять строго на своём месте.
— Идеально подобранный, но… уже немножко поднадоевший, — подсказала Анна.
— Что-то вроде того.
В её груди что-то рванулось с тихим, внутренним хрустом. «Поднадоевший». Элемент интерьера. Вся её любовь, забота, годы совместной жизни — и он вот так. С её подругой. В её же машине.
На записи наступила пауза. Потом послышался звук — чмок, нежный, влажный. Поцелуй.
— Когда же ты, наконец…? — прошептала Анна, и в её голосе была наглая, уверенная надежда.
— Тише, Ань. Всё в своё время. Она не готова. И… там ещё Олька. Нельзя всё рушить одним махом.
Олька. Сестра. Он произнёс это имя так спокойно и с нежностью, как будто обсуждал какую то часть "Оттенков серого". «Ещё Олька». Значит, она не ошиблась. Значит, это система. Целая сеть. А она, Елена, была узлом, которого все избегали, но который продолжал держать на себе всю конструкцию лжи.
— Ах да, наша общая маленькая тайна, — ядовито протянула Анна. — Ну что ж… тем веселее. Главное, чтоб рыбка не сорвалась с крючка раньше времени.
Елена выключила запись. Она стояла в пыльной кладовке, прислонившись лбом к холодной бетонной стене. Слёз не было. Был шок, настолько глубокий, что он выжег все эмоции, оставив только пустоту и оглушительный звон в ушах. Они называли её «рыбкой». Они строили планы, как не дать ей «сорваться с крючка». Её лучшая подруга и её муж. В тандеме. В сговоре.
Она не помнила, как доехала до дома. Она действовала на автомате. Вечером Максим был дома. Он был мил, рассказывал какие-то истории с работы, шутил. Она смотрела на него и видела не мужа, а актёра. Виртуозного, холодного лжеца. Каждая его улыбка, каждый жест теперь читались как часть роли. Роли любящего супруга, которую он играл для зрителя по имени Елена.
Анна позвонила ей через час. Весёлый, жизнерадостный голос в трубке:
— Ленок! Что ты такая тихая сегодня? Макс сказал, ты с работы нездоровая приехала. Всё хорошо?
Ирония ситуации была настолько чудовищной, что у Елены перехватило дыхание. Она стояла у окна в гостиной, глядя на своё отражение в тёмном стекле — бледное, измождённое лицо с огромными глазами — и слушала, как женщина, только что целовавшаяся с её мужем, с наигранной заботой спрашивает о её здоровье.
— Устала, Ань, — выдавила она. — Мигрень.
— А я тебе говорила! Расслабься! Выпей вина, пусть Максим плечики помассирует. Хотя он, наверное, тоже устал после своей «встречи с инвесторами», — в её голосе проскользнула едва уловимая, ядовитая нотка. Она знала, где он был. И она знала, что Елена не знает.
Елена поняла, что игра идёт на двух уровнях. На верхнем — её жизнь, её брак, её дружба. На нижнем — их жизнь, их тайна, их насмешка над ней. И Анна, видимо, получала садистское удовольствие, балансируя на грани, почти признаваясь, дразня её слепотой.
Она не выдержала и повесила трубку. Упала на диван, обхватила голову руками. Перед глазами стояли кадры: его довольная улыбка у зеркала, профиль Анны в машине, их поцелуй. Звучали слова: «бедная Леночка», «поднадоевший», «рыбка». Теперь у неё было доказательство. Явное, неоспоримое. Но что с ним делать?
Мысль о конфронтации вызывала панический ужас. Представить, как она выложит перед ним эту запись… а он? Он посмотрит на неё своими ясными, лживыми глазами, пожмёт плечами и скажет: «Это монтаж. Ты совсем спятила, Лена. Дошла до слежки?» И ведь поверят ему. Он — обаятельный, успешный Максим. Она — уставшая, зацикленная на деталях жена, у которой «не получается с ребёнком» и которая «вечно всё усложняет». Даже Анна, если её припрут к стенке, сделает большие глаза: «Лена, что ты такое говоришь? Мы просто друзья! Ты же сама просила его помочь мне с тем кредитом! Ты ревнуешь меня к своему же мужу? Да мы с тобой как сёстры!»
Они всё продумали. Они были в безопасности. А она — в ловушке своих же доказательств.
В ту ночь она впервые за долгое время зашла в их общую спальню не как жена, а как следователь на место преступления. Максим уже спал. Она стояла и смотрела на него. На расслабленное, безмятежное лицо человека с чистой совестью. Или с совестью, которую он давно и успешно усыпил.
Она тихо открыла его тумбочку. Взяла его телефон. Он был запаролен. Она ввела старый пароль — дату их свадьбы. Не подошёл. Попробовала его день рождения. Не подошёл. Она положила телефон на место, чувствуя себя вором. Но разве он не украл у неё гораздо больше?
Её взгляд упала на его одежду, аккуратно сложенную на стуле. Она подошла, взяла пиджак, который он носил сегодня. Поднесла к лицу. Тот самый древесный одеколон. И опять — слабый, но отчётливый шлейф духов Анны. Тот самый, цветочный с ягодной ноткой. Она носила их всегда. Раньше этот запах ассоциировался у Елены с дружескими посиделками, болтовнёй до утра. Теперь он впивался в ноздри, как запах разложения.
Она опустилась на пол у кровати, спрятала лицо в его пиджаке и наконец разрешила себе тихо, беззвучно разрыдаться. Слёзы текли горячими ручьями, впитываясь в дорогую ткань. Она плакала не только по мужу и подруге. Она плакала по себе. По той Елене, которая верила в дружбу, в верность, в то, что мир устроен по понятным, пусть и скучным, правилам. Та Елена умерла сегодня в пыльной кладовке, слушая, как два самых близких человека обсуждают её, как надоевшую вещь.
Когда слёзы иссякли, осталась холодная, каменная решимость. Это был только первый слой. Подруга. Была ещё сестра. «Ещё Ольга». Что это значит? Мимолётная связь? Или что-то большее? Та самая «общая маленькая тайна»?
Она поднялась с пола, вытерла лицо. Положила пиджак на место. Посмотрела на спящего Максима. В её глазах больше не было боли. Была пустота и жажда. Жажда докопаться до самого дна этой ямы. Увидеть весь масштаб предательства. Чтобы уже не осталось никаких сомнений, никакой возможности для самообмана.
Она вышла из спальни, взяла планшет и открыла GPS-трекер. Нужно было проанализировать все его передвижения за последний месяц. Особенно те, что были в районе Олиной квартиры. И активировать диктофон в его кошельке на постоянную запись. Пусть он работает. Пусть собирает все звуки, все голоса. Пусть её ад будет полным.
Она села за кухонный стол, в темноте, освещённая лишь холодным синим светом экрана. И начала копать. Глубоко. Без пощады. К себе. К нему. Ко всем им.
За окном плыли облака, закрывая звёзды. В идеальной, вымеренной квартире тикали часы. И в этой тишине, нарушаемой лишь лёгким жужжанием ноутбука, бывшая Елена, а теперь — тень с планшетом, вела своё безмолвное, отчаянное расследование. Она нашла змею в траве. И теперь должна была найти все её гнёзда. Даже если для этого пришлось бы сжечь весь свой прекрасный, ненавистный, стеклянный мир дотла
---
Дни после раскрытия лжи с Аней слились в одно сплошное, серое, болевое поле. Елена функционировала как высокотехнологичный зомби. Её разум был разорван надвое. Одна часть — «Внешняя Елена» — ходила на работу, разговаривала с подрядчиками, улыбалась Максиму за завтраком, кивала Ане в голосовых сообщениях, полных показной заботы. Эта часть была пустой оболочкой, работающей на автопилоте, запрограммированном годами приличий.
Другая часть — «Внутренний Следователь» — никогда не спала. Она жила в холодном синем свете планшета, в бесконечных потоках данных. GPS-трекер стал её библией. Она построила карту его передвижений за последние три месяца. Кластеры точек сложились в чёткую картину: офис, спортзал, их дом, несколько ресторанов, район Аниной квартиры… и район, где жила Оля. Район её младшей сестры.
Оля. Тихая, мечтательная Оля, всегда немного в тени своей успешной старшей сестры. Елена оплатила ей курсы дизайна, устроила на первую работу, постоянно помогала то с арендой, то с лечением зубов. Оля звонила ей, чтобы пожаловаться на начальника-хама, поплакать над очередным неудачным романом, спросить совета. И всегда, всегда в конце разговора спрашивала: «А как Максим? Передай ему привет! Он такой у вас молодец!» С какой, оказывается, дрожью в голосе она это говорила.
Елена открыла отдельный файл и стала анализировать частоту и продолжительность «визитов» Максима в Олин район. Каждую среду, около 19:00, его машина появлялась там и оставалась на 1.5-2 часа. Иногда в субботу днём. Никаких бизнес-центров поблизости. Только жилые дома, парочка кафе и сквер.
Она усилила наблюдение. Включила автомобильную камеру на постоянную запись, когда трекер показывал движение в сторону Олиного дома. Картинка была чаще всего пустой — он ехал один. Но однажды, в среду вечером, он припарковался не у своего офиса, а у маленького сквера в том самом районе. И вышел из машины с букетом. Не огромным, а маленьким, изящным букетом ранункулюсов. Олины любимые цветы. Елена знала это, потому что каждый год на день рождения сестры она сама заказывала ей такой букет. Теперь это делал он.
Камера была направлена на пассажирское сиденье, поэтому его уход она зафиксировала, а возвращение — нет. Но когда он вернулся через два часа, на его лице (он на мгновение задержался, поправляя зеркало) была та самая умиротворённая, мягкая улыбка, которая раньше предназначалась только ей. Улыбка человека, который сделал что-то приятное для кого-то дорогого.
Но настоящий удар, леденящий, сокрушительный душу, пришёл не с видео, а со звука.
Диктофон в кошельке работал исправно, как маленький цифровой дьявол. Елена проверяла записи каждую ночь, когда Максим крепко спал, и кошелёк лежал без движения в прихожей, передавая накопившиеся файлы. Большинство записей были бессмысленными: шум улицы, обрывки разговоров с коллегами, гудки машин. Но она научилась вычленять важное. И в одну из ночей, проматывая очередной файл, она услышала не просто голос, а целый диалог. Максим был не на работе, а дома, один. Он, видимо, приехал раньше её и разговаривал по телефону, сидя на кухне. Кошелёк лежал на столе.
На записи был слышен его голос, тихий, нежный, каким он говорил с ней в самом начале их отношений. Голос, которого она не слышала в свой адрес уже годы.
— Привет, зайка. Как настроение? — пауза. — Я знаю, знаю… трудный день. Но ты справилась, я же верил в тебя. — Ещё пауза, и его мягкий смешок. — Не надо «извиняйся». Никогда не извиняйся за то, что звонишь мне. Ты для меня… особенная.
Елена сидела в темноте гостиной, сжимая наушники так, что уши начали болеть. «Зайка». «Особенная». У неё в горле встал ком.
— Деньги дошли? — продолжал Максим. — Отлично. Не переживай вообще. Что я для этого? Ты же знаешь, я всегда помогу. Всегда. — В его голосе звучала та самая рыцарская интонация, которой она когда-то так гордилась. Теперь она казалась мерзкой и лицемерной.
Пауза была долгой. Видимо, Оля что-то рассказывала.
— Да, в эту субботу приеду, — сказал Максим уже более уверенно, деловито. — Пока Лена будет на той выставке в другом городе. Она уезжает с утра, вернётся поздно. У нас будет время. — И тут его голос снова смягчился, стал проникновенным, почти интимным: — Я тоже соскучился… По нашей… тишине.
«Нашей тишине». Пока она, Елена, будет пропадать на работе, стараясь для их общего будущего, для этого самого дома, они будут наслаждаться «их тишиной». В квартире, которую она, возможно, тоже помогала оплачивать своими вливаниями в бюджет сестры.
Запись оборвалась. Елена сидела неподвижно. Слёз не было. Было чувство, будто кто-то вычерпал из неё все внутренности и набил ватой, пропитанной жидким азотом. Холод пронизывал каждую клетку.
Сестра. Кровь от крови. Девочка, которую она носила на руках, за которую дралась в школе, которой отдавала последнее. И он. Муж, которого она любила, которому верила. Они были вместе. Против неё. Они создали свой маленький, тёплый, предательский мирок, спрятанный от её «сканерного» взгляда.
Она поняла, что «ещё Ольга» — это не случайность. Это система. Анна была для него страстью, вызовом, опасной игрой на грани фола. Оля — для чего-то другого. Для нежности, для чувства собственной значимости, для роли спасителя и покровителя. Он собирал коллекцию. Разных женщин. С разными ролями. А она, Елена, была главным экспонатом в этой коллекции — законной женой, фоном, гарантом стабильности и респектабельности. Основанием, на котором он строил все свои маленькие пирамиды лжи.
Но одних звуков ей было мало. Ей нужно было видеть. Нужно было окончательное, неопровержимое доказательство, которое разорвёт последние ниточки надежды и самообмана.
И судьба, жестокая и циничная, предоставила ей такой шанс. В пятницу вечером Максим, сидя с ноутбуком на диване, не выключил камеру в гостиной. Она была настроена на запись по движению, но иногда давала сбой и записывала всё подряд, если движение не прекращалось. Он, видимо, думал, что дома один (она якобы задержалась на встрече с клиентом), расслабился и решил поболтать по видео-звонку.
Елена, сидя в машине у ближайшего кафе и мониторя показания датчиков, увидела уведомление: «Движение в гостиной. Непрерывная запись». Она открыла трансляцию. Максим сидел спиной к камере-детектору дыма, но перед ним на большом телевизоре, который они выбирали вместе для вечерних киномарафонов, было включено видео. И на экране, крупно, во весь рост, сидела Оля. Она была у себя дома, в той самой кофте, которую Елена подарила ей на прошлый день рождения. На лице сестры — счастливая, сияющая улыбка. Такая, какой Елена не видела у неё никогда.
— …и он такой говорит: «Вы нам не подходите», — болтала Оля, жестикулируя. — А я вспомнила твой совет, вдохнула и такая спокойно: «Это ваше право. Но тогда я не подхожу и для вашего конкурента, который уже сделал мне оффер». Представляешь? Я так сказала!
Максим засмеялся. Его смех, доносящийся с записи, был тёплым, одобряющим.
— Молодец, зайка! Видишь, как ты выросла? Сама справилась.
— Спасибо тебе, — Оля потупила взгляд, потом подняла на него большие, влажные глаза. — Если бы не ты… я бы никогда. Ты всегда верил в меня. В отличие от…
Она не договорила, но Елена мысленно закончила: «…в отличие от Лены». Да, конечно. Лена всегда была строгой, требовательной, советовала «не лезть на рожон», «учиться терпению». А Максим — вот он, рыцарь на белом коне, который верит, поддерживает и… спит с ней.
— Не думай об этом, — сказал Максим мягко. — У каждого свой путь. Лена… она живёт в своём мире правил. А мы с тобой… мы живём по-настоящему. В моменте.
Оля радостно кивнула: «В моменте! Мне нравится!»
— Ты наша с Леной маленькая общая тайна, да? — вдруг сказал Максим, и в его голосе прозвучала та самая самоуверенная, хищная нотка, что была в разговоре с Аней. — Самая сладкая.
Оля засмеялась, смущённо и в то же время гордо. Это был смех соучастницы. Смех человека, который гордится своим особым статусом в чужой жизни.
— Она так и будет строить свой идеальный мир из кубиков Лего, — сказала Оля, и в её голосе впервые прозвучала не детская обида, а что-то злое, завистливое. — А мы… мы живём по-настоящему. Дышим.
«Мы». Опять это «мы». Теперь уже втроём. Максим, Аня и Оля. А она — Лена — одинокая архитекторша в своём стеклянном доме, который оказался аквариумом, а она — рыбкой, за которой наблюдают извне, смеясь над её наивными попытками всё упорядочить.
На записи они ещё немного поболтали, потом Максим послал воздушный поцелуй, Оля помахала рукой, и связь прервалась. Он ещё немного посидел, глядя на чёрный экран телевизора с глупой, довольной улыбкой, потом выключил его и ушёл в спальню.
Елена выключила планшет. Она сидела в своей машине на парковке у кафе, и мир вокруг плыл, как в дурном сне. Звуки города доносились приглушённо, будто из-за толстого стекла. Она видела лица прохожих — смеющиеся, усталые, озабоченные. Никто из них не знал, что у неё внутри только что рухнула вселенная. Не просто брак. Рухнула семья. Понятие «сестра». Понятие «друг». Остался только голый, изуродованный ландшафт предательства, где каждый близкий человек оказался минным полем.
Она вспомнила, как Оля в слезах звонила ей полгода назад: «Лен, у меня опять проблемы с деньгами, этот чёртов кредит…» И как она, Елена, тогда сказала: «Оль, я не могу бесконечно тебя спасать. Надо учиться самой отвечать за свои решения. Поговори с финансовым консультантом». А Оля обиженно хмыкнула и бросила трубку. Видимо, после этого она позвонила «спасителю» Максиму. И он «помог». И не только деньгами. Он дал ей то, чего, как ей казалось, не давала старшая сестра: безусловное одобрение, тайну, чувство избранности. И доступ к своему телу.
Елена завела машину и поехала. Она не знала куда. Просто ехала, пока не оказалась у того самого сквера в Олином районе. Она припарковалась на том самом месте, где неделю назад стояла машина Максима с букетом ранункулюсов. Была ночь. В окнах горели огни. В одном из этих окон, на девятом этаже, жила её сестра. Девушка, которая считала, что они с Максимом «дышат по-настоящему».
Она сидела и смотрела на это окно. Внутри ничего не происходило. Просто свет. Обычная жизнь. Но для неё теперь это окно было порталом в ад. Ад, где её любовь, её доверие, её семейные узы были растоптаны и использованы как декорации для пошлого, грязного романа.
Она понимала теперь всю глубину замысла. Это не было спонтанной изменой. Это был длительный, продуманный проект. Максим не просто изменял. Он создавал альтернативную реальность, где он был центром вселенной для нескольких женщин, каждая из которых питала его эго по-своему. Анна — страстью и авантюризмом. Оля — обожанием и зависимостью. А она, Елена, — давала тыл, статус, красивую картинку для социума. Он был режиссёром, а они все — актёрами в его пьесе. И она, главная героиня, даже не подозревала, что её роль — роль наивной дуры, которую все обманывают.
Холодное, ясное безумие начало струиться по её жилам. Шок сменился чем-то другим. Не яростью. Не горем. А ледяным, безразличным знанием. Она увидела дно бездны. Оно было не страшным. Оно было пустым. Абсолютно пустым. В нём не было ни любви, ни доверия, ни семьи, ни дружбы. Были только биологические функции, игры эго и удобные схемы.
Она завела машину и поехала домой. К тому самому стеклянному дому, который был пронизан камерами, как смертельная болезнь — метастазами. Она вошла в тихую, тёмную квартиру. Максим уже спал. Она прошла в гостиную, села на диван и включила планшет. На экране были сохранённые записи: разговор в машине с Аней, телефонный разговор с Олей, видео-звонок. У неё была коллекция. Коллекция её собственного уничтожения.
Она скопировала все файлы на несколько зашифрованных флешек и спрятала их в разных местах. Потом удалила всё с планшета. Системы слежки продолжали работать, но теперь она знала — ничего нового они ей не откроют. Главное она уже увидела. Самую страшную правду.
Она подошла к большому зеркалу в прихожей и долго смотрела на своё отражение. На женщину с тёмными кругами под глазами, с бескровными губами, с взглядом, в котором не осталось ничего живого. Кто это? Елена? Жена Максима? Сестра Оли? Подруга Анны? Нет. Это была Никто. Призрак, блуждающий среди руин собственной жизни.
Она тихо прошла в спальню, разделась и легла рядом с мужем. Он повернулся во сне, обнял её, пробормотав что-то неразборчивое. Его рука легла на её живот, как раньше, в те времена, когда они мечтали о ребёнке. Она лежала неподвижно, чувствуя тяжесть этой руки. Руки человека, который одновременно обнимал её сестру и целовал её подругу. Руки человека, который разрушил её мир, даже не заметив этого.
И в этой кромешной тьме, под мерный звук его дыхания, бывшая Елена приняла окончательное решение. Она не будет устраивать сцен. Не будет кричать, рвать фотографии, выгонять его. Это было бы слишком мелко для масштаба произошедшего. Это было бы признанием, что она всё ещё что-то чувствует.
Нет. Она будет жить дальше. Но это будет жизнь Никто. Жизнь призрака в стеклянном доме. А они пусть наслаждаются своей «настоящей» жизнью, своей «тайной», своим «дыханием». Она будет наблюдать. Холодно, безэмоционально. Как наблюдала всё это время через камеры. Пока не найдёт способа… не отомстить. Месть — это для живых. А она была мертва. Она найдёт способ просто перестать быть. Перестать быть частью этой пьесы. Но уйти так, чтобы их «идеальный» мир треснул по всем швам, обнажив гниль, на которой он держался.
Она закрыла глаза. Слёз больше не было. Был только холод. И тихий, беззвучный вопль, запертый внутри, который будет звучать в ней теперь всегда
Продолжение ниже!
Начало
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)