Идея отца собрать «семейный ужин» была настолько чудовищной в своей иронии, что Елена сначала подумала, что это ещё один сон. Кошмар наяву. Но нет, звонок был реальным. Голос отца, немного взволнованный: «Леночка, мама сдала хорошие анализы. Хотим отметить. Приезжайте в воскресенье, всех ждем. И Максима, конечно. И Олю позови, она рядом с вами». Отпраздновать здоровье матери. На фоне смертельной болезни её собственной жизни.
Максим, услышав, оживился. «Конечно поедем! Твои родители — золото. Я стейки возьму, на гриле сделаю». Он любил эти редкие выезды, где мог блеснуть ролью образцового зятя — хозяйничать у мангала, разливать вино, рассказывать истории. Это была ещё одна сцена для его спектакля.
Оля тут же написала в общий чат с мамой и Еленой: «Ура! Я торт привезу! Мамин любимый, «Прагу»!» Аня, узнав (видимо, от Максима или Оли, у них ведь был свой, отдельный чат), прислала Елене голосовое: «Как мило! Семейные посиделки, обожаю эту атмосферу у вас! Передавайте всем привет!» Голос её звенел фальшивой, сладкой нотой. Елена представила, как она, наверное, тут же пишет Максиму: «Скучаю. После ужина заедешь?»
Елена ничего не ответила. Она стала готовиться к ужину, как к казни. Надела простое бежевое платье, собранные волосы, минимум макияжа. Она должна была выглядеть нормально. Не счастливой, нет — это было бы уже за гранью. Просто нормально. Спокойно. Немного уставшей от работы. Такой, какой её все привыкли видеть в последнее время.
Дорога до родительского дома за городом прошла в тишине. Максим напевал что-то под песню по радио. Он был в приподнятом настроении. Она смотрела в окно на мелькающие огни и думала о том, что находится в автомобиле с незнакомцем. Красивым, успешным незнакомцем, который уничтожил её. И он даже не подозревал, что она это знает.
Родители встретили их радушно. Мама, ещё немного слабая после болезни, но сияющая. Отец, хлопочущий на кухне. Оля примчалась чуть позже, с огромной коробкой торта. Она бросилась обнимать родителей, потом — Максима. Её объятия с ним были, как Елена теперь видела, на мгновение дольше и крепче, чем сестринские. А потом Оля обняла и её, Елену. И в этом объятии не было ни капли тепла. Была скользкая, липкая фальшь. «Привет, сестрёнка», — пропищала Оля, и её глаза бегали где-то между Еленой и Максимом.
За столом начался привычный спектакль. Максим мастерски разыгрывал роль: подливал отцу коньяк, помогал маме нарезать салат, шутил. Он был центром притяжения. Родители смотрели на него с обожанием. «Наш Максимка, какой ты у нас молодец, как Лену бережёшь». Он скромно опускал глаза: «Да что вы, это я её берегу».
Аня позвонила как раз во время тоста за здоровье мамы. Мама обрадовалась: «Ой, Анечка! Положите трубку на громкую!» Максим ловко выполнил просьбу. Голос Ани, сочный и весёлый, разлился по столовой: «Дорогие мои! Ваше здоровье! Ленок, крепче обними своих родителей и Макса! Целую всех!» Все заулыбались. Елена подняла бокал и сделала глоток. Вино было горьким, как полынь.
Оля что-то оживлённо рассказывала про новую работу, постоянно обращаясь к Максиму: «Макс, помнишь, ты говорил, что важно проявить инициативу? Я так и сделала!» И он кивал, одобрительно улыбаясь: «Умничка, Оль. Я же в тебя верил». Их обмен взглядами был полон тайных смыслов. Елена ловила эти взгляды и видела, как её родители, простые, доверчивые люди, даже не думают читать в них что-то кроме дружеского участия.
За десертом отец, разгорячённый коньяком, положил руку на плечо Максима.
— Вот, Лена, — сказал он. — Смотри, какой у тебя муж. Опора. И тебя любит, и сестре твоей помогает, как родной. Цени.
Мир перед глазами Елены поплыл. Любит. Помогает, как родной. Да, настолько «родной», насколько это возможно физически. Она посмотрела на Олю. Та потупилась, играя ложкой в креме торта, но уголки её губ дрогнули в едва сдерживаемой улыбке. Она ловила этот момент. Момент, когда её измена с мужем сестры получала публичное, пусть и неосознанное, одобрение.
Максим потрепал отца по плечу: «Да бросьте, это же семья. Для семьи ничего не жалко». И он посмотрел вокруг стола, встретился взглядом с Олей, потом скользнул взглядом по Елене, и в его глазах было чистейшее, беспримесное самодовольство. Он был королём в этом замке иллюзий. И все, включая её родителей, были его верными подданными.
В тот момент Елена окончательно поняла, что говорить правду — бессмысленно. Её не поймут. Родителям она сломает сердце. Они либо не поверят («Не может быть! Максим? Да он же ангел!»), либо поверят, и этот убьёт их. Аня и Оля вывернутся, сделают из неё ревнивую истеричку, которая сводит с ума своего идеального мужа. Максим обвинит её в слежке, в паранойе, сломает её репутацию. Нет. Правда была её личным адом. И она останется в нём одна.
Обратная дорога прошла в той же тишине. Максим, довольный и слегка выпивший, сказал, провожая её до порога: «Хороший вечер был, да? Я заеду к Серёге, документы забрать, он рядом». Она кивнула. Она знала, что ни к какому Серёге он не поедет. Координаты GPS через десять минут показали движение в сторону Аниного дома. Она не стала включать камеру. Зачем? Она и так всё видела. Видела их счастливые лица за столом, их тайные взгляды, их ложь, приправленную заботой.
Она вошла в квартиру. Тишина. Совершенная, гулкая тишина вымершего места. Она обошла все комнаты, будто в последний раз. Провела рукой по спинке дивана, по столешнице из дуба, по раме их свадебной фотографии. Никаких чувств. Только холодное, тактильное восприятие предметов. Эти вещи были свидетелями её падения. Соучастниками.
Она села на пол в гостиной, спиной к дивану, и достала планшет. Отключила все системы. Камеры, трекер, диктофон. Удалила все приложения. Потом физически вынула камеры из датчика дыма, из блока зарядки, из спальни. Съездила в гараж, сняла устройства с машины. Вернулась, собрала всё в пластиковый пакет вместе с планшетом и глухим телефоном.
На рассвете она поехала к реке, на самую дальнюю, промышленную окраину, где не было камер. Встала на старом, ржавом мосту. Достала из пакета тяжёлый гаечный ключ, обмотанный изолентой (инструмент с прошлого ремонта), и методично, с глухими ударами, разбила вдребезги все устройства. Платы, чипы, объективы. Потом ссыпала осколки и обломки в чёрную, маслянистую воду. Они ушли на дно беззвучно, без всплеска. Как и всё, что было в её жизни ценного.
Вернувшись, она обнаружила, что Максим уже дома и спит. Она прошла в ванную, включила свет и впервые за много дней пристально посмотрела на себя в зеркало.
То, что она увидела, не было человеком. Это была пустая оболочка. Глаза, в которых не было ни мысли, ни чувства, ни вопроса. Просто два тёмных отверстия в бледном, почти прозрачном лице. Кожа, обтянувшая скулы. Губы, тонкие, бескровные. Она наклонилась ближе, всматриваясь, пытаясь найти в глубине зрачков хоть искру, тень той, кем она была. Елены. Любящей жены. Заботливой сестры. Преданной подруги. Архитектора счастливой жизни.
Ничего. Там была только тьма. И тишина. Та самая тишина, о которой говорил Максим с Олей. Но не тишина покоя, а тишина опустошения. Тишина после взрыва, который уничтожил всё живое.
Кто я?
Ответа не было.
Зачем я просыпаюсь утром?
Чтобы дышать. По инерции.
Что я буду делать завтра?
То же, что делала вчера. Идти на работу. Говорить с клиентами. Возвращаться в эту квартиру. Лежать рядом с этим мужчиной. Отвечать на сообщения Ани и Оли. Играть свою роль в их пьесе. Потому что другой роли у неё не осталось. Потому что правда была слишком тяжёлой ношей, чтобы вынести её наружу. Потому что конец света случился в тишине, и никто, кроме неё, его не заметил.
Она открыла аптечку. Там были снотворные, которые она брала в период стресса. Сильные. Целая упаковка. Она взяла её в руки. Пластик был холодным. Это был выход. Лёгкий, окончательный. Никакой больше боли. Никакой лжи. Просто тишина навсегда.
Она стояла так долго, глядя на блистеры с таблетками. Потом медленно, очень медленно, положила упаковку обратно. И закрыла дверцу. Не потому что боялась. А потому что даже смерть казалась теперь каким-то слишком громким, слишком заметным жестом. А она не хотела быть заметной. Она хотела раствориться. Стать призраком, который просто есть, не оставляя следов.
Она вышла из ванной, прошла в спальню. Максим ворочался во сне. Она легла рядом, на самый край кровати, не касаясь его. Лежала и смотра в потолок, в точку, где раньше была камера. Теперь там была только гладкая штукатурка.
Мысль, холодная и отточенная, как лезвие, наконец оформилась. Она не будет мстить. Не будет разрушать их жизни. Они и так живут в своём персональном аду — аду лжи, самообмана и вечной необходимости скрываться. Пусть наслаждаются. Пусть строят свои «настоящие» отношения на костях её доверия. Рано или поздно эта пирамида рухнет сама. Анна начнёт ревновать к Оле. Оля захочет большего, чем быть «маленькой общей тайной». Максим устанет от сложности управления несколькими жизнями. Или не устанет. Это уже не имело значения.
Её наказанием было знание. И жизнь с этим знанием. Жизнь-функция. Жизнь-тень. Она будет ходить на работу, потому что нужны деньги. Будет есть, чтобы не умереть. Будет спать, чтобы иметь силы на новый день. Будет иногда улыбаться, чтобы не вызывать вопросов.
А внутри будет тишина. Та самая, всепоглощающая, ледяная тишина. И вопрос, который теперь будет вечно висеть в этой пустоте, не требуя ответа: «Как жить дальше, когда жить уже не для чего?»
Она повернулась на бок, лицом к стене. Снаружи послышался шум мусоровоза, начинающего утренний обход. Начинался новый день. Обычный день. День Никто.
Она закрыла глаза. Слёз не было. Они все выплаканы в ту самую ночь, когда она слушала запись с диктофона. Осталось только бесконечное, утомительное ожидание. Ожидание, когда эта жизнь-инерция, наконец, исчерпает себя. Или когда в этой тишине, против всех ожиданий, прорастёт что-то новое. Что-то чужое и пугающее. Может, злоба. Может, равнодушие настолько полное, что станет свободой.
Но это будет потом. А сейчас надо было вставать. Чистить зубы. Варить кофе. Готовить завтрак на двоих. Отвечать Максиму: «Да, дорогой, спишь хорошо?» Целовать его в щёку. Искать ключи. Выходить из дома. Идти. Дышать.
Она встала. Механически, как заведённая кукла. Надела халат. Пошла на кухню. Включила свет. Мир вокруг был прежним. Только он больше не был её миром. Он был декорацией. А она — статистом, забывшим свою единственную реплику и навсегда замершим в немой сцене собственной гибели
Продолжение ниже!
Начало
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)