Не родись красивой 60
— Ты хоть поешь толком, — спохватилась Евдокия, глядя на сына. — С дороги-то, небось, проголодался.
На столе быстро появилась миска с картошкой, горох, ломти хлеба, квас. Николай ел жадно, с удовольствием, чувствуя тот особый вкус домашней еды, который нигде и никогда больше не повторяется.
В избе на какое – то время повисла тишина — не тяжёлая, а задумчивая. Каждый думал о своём: о дороге, о будущем, о том, как жизнь разводит по разным сторонам тех, кто ещё вчера сидел за одним столом.
А за окном медленно темнело. И в этом тихом деревенском сумраке Николай вдруг остро почувствовал, как важно было приехать — сказать, показать, что у них с Ольгой всё и правда хорошо. Чтобы родители знали: дети живут, не пропали, держатся друг за друга. Колька ночевал ночь, а на следующее утро, с раннего утра, отправился в обратный путь.
Дорога была длинная, растянувшаяся на многие версты, но Николая она нисколько не пугала. С каждым шагом в груди у него разливалось тёплое, ровное чувство, будто он нёс с собой не только узел за плечами, но и частицу родительского дома, материнский взгляд, отцовское молчаливое одобрение.
Шёл он легко, размеренно, хотя ноша за плечами тянула — мешок с картошкой, морковью, луком, аккуратно уложенными Евдокией.
— В городе-то нет у вас ничего, сынок. А здесь своё — оно и сытнее, и душу греет. Ольге скажи, чтоб ела, не стеснялась. Девка худенькая, сил ей надо.
Николай улыбался, кивал. Знал, что Ольга уже не измученная да тихая, почти прозрачная, какой она была в первые недели. Теперь она крепко стоит на ногах и знает: завтра будет.
Фрол пошел проводить сына за околицу. Шёл рядом молча, покашливая, временами поправляя ремень на поясе. Потом сказал, будто между делом:
— С огорода нынче хорошо урожай взяли. Если дорога будет, к зиме привезу вам овощей. Вы молодые, вам питание нужно. Ольге надо поправляться.
Эти слова Николай запомнил особенно. Он шёл дальше и будто всё ещё слышал их за спиной. Отец не говорил лишнего, но за его немногословием стояло главное — признание, принятие, уверенность в выборе сына.
Николай думал о будущем без страха — впервые за долгое время. И дорога, хоть и длинная, уже не казалась тяжёлой. Она была лишь связующей нитью , что осталось позади, и тем, что должно было устроиться впереди.
Анна ходила за Маринкой, будто боялась хоть на шаг отстать от дочери, хотела удержать её словами, руками, слезами. Она то вытирала глаза подолом, то снова принималась причитать, и голос её дрожал, срывался, становился хриплым от бессонных ночей и пролитых слёз.
— Дочка, Христом Богом тебя прошу, — в сотый, а может, и в тысячный раз повторяла она. — Ну куда ты едешь? Ну какой город? Ты подумай только… Осень на дворе, скоро зима. Холода, снег, метели. А ты — одна. Дома-то у нас спокойно, тепло, сытно. Хоть теперь не так богато, да ведь с голоду не пухнем. А в городе этом… — она махнула рукой, словно отгоняя что-то дурное. — Ничего хорошего там нет, одна мука.
Маринка молчала, только губы её были сжаты в тонкую упрямую линию. Она аккуратно складывала в котомку вещи, стараясь не смотреть на мать, чтобы не дрогнуть, не передумать в последний миг.
— Мамань, не рви ни мне, ни себе душу, — тихо сказала она. — Я уже решила. Поеду.
— Решила… — Анна всплеснула руками. — Сердце молодое, горячее. Погорячилась — и всё. Передумаешь ещё.
— Не передумаю, мамань, — твёрдо ответила Маринка. — Я уже направление у Степана Михайловича взяла.
— Ну и бог с ней, с этой бумажкой! — почти закричала Анна., Бумажка, не приговор. Скажем, передумала. Дело-то добровольное. Куда ты собралась? На стройку? Да разве девке место на стройке? Там мужики, грязь, холод…
Маринка остановилась, выпрямилась, посмотрела на мать прямо, без злости, но и без прежней мягкости.
— Мамань, сейчас — на стройку. А если тяжело будет, уйду. Никто не держит. Вон Колька Миронов устроился, работает на кирпичном заводе. А его сестра двоюродная — на шерстяной фабрике. Может, и я туда попаду. Или ещё куда. Работа везде найдётся.
— Что ж ты из дома бежишь, дочка? — уже тише, почти шёпотом спросила Анна. — Неужто тебе дома плохо? Здесь подружки, люди свои, гулянья, клуб…
Маринка ничего не ответила. Она снова нагнулась к котомке. Вроде брала только самое нужное, а вещей всё равно набралось много.
— Лепёшек тогда сегодня напеку, — засуетилась Анна, хватаясь за хоть какую-то заботу. — Возьмёшь с собой. И яиц побольше надо сварить. Сейчас холодно, не испортятся. Кто его знает, как там у вас с кормёжкой-то будет…
— Мать, денег ей дай, — вмешался Пётр, который до этого молча стоял у двери., Деньги, дело надёжное. Будут деньги — купит, что надо, не пропадёт.
— Папань, я и так не пропаду, — отозвалась Маринка, не поднимая глаз.
— Никто больно тебя там не ждёт, — тяжело сказал Пётр. — Ты на Кольку-то не равняйся. У них там Игнат, родня. А у нас — никого.
— Да ладно, папань. Ванька Ильин тоже едет. И у него никого нет, — ответила Маринка.
— Вот вы с Ванькой Ильиным,, снова заголосила Анна,, как два бессродных. Бежите от матерей, от отцов. Ищете лучшей доли… А где она, эта доля? На чужой стороне она лучше, что ли?
— Хватит, мать, — не выдержал Пётр. — Хватит. Она девка взрослая. Решила идти — пусть идёт. Помыкается там, глядишь, и назад воротится. Не маленькая.
Анна махнула рукой, словно силы её совсем покинули. Она села на табуретку, сгорбилась. Слёзы катились по щекам, падали на натруженные руки, устало лежащие на коленях.
Маринка на миг задержала взгляд на матери. Сердце сжалось, но она знала: если сейчас обмякнет —уйти не сможет. А не уйдёт – опозорит всю семью на всю деревню. Бабы и так глядят на неё пристально.
На другой день Степан Михайлович ехал в город. Вместе с ним — Ванька Ильин и Маринка Завиваева. Ребят направляли на городскую стройку.
По деревням прошёл призыв из райкома: рабочих рук не хватало, стройки росли одна за другой, и всех, кто был готов ехать, принимали без долгих разговоров. Новая власть строила много, и людей требовалось много — молодых, крепких, неприхотливых.
Маринка ухватилась за эту возможность, как за спасительную соломинку. Она и без того решила, что осенью уедет из деревни, уйдёт от взглядов, пересудов, от собственного страха. А тут всё складывалось само собой: не нужно было ломать голову, куда податься, не нужно было оправдываться перед соседями. Она едет строить новую жизнь.
Конечно, стройка была не самым подходящим местом для неё. Она это понимала лучше, чем кто-либо другой. Но решила, что устроится пока туда, осмотрится, а дальше — как судьба повернёт. Главное — вырваться, начать новую страницу, где никто не знает её прошлого и даже если осудит, то ни маманя, ни папаня не пострадают, не услышат, мучиться не будут.
Марина не хотела брать у родителей деньги, знала, что в хозяйстве они нужны. Но отец настоял. Молча, без уговоров, просто вложил ей в ладонь сложенные купюры.
— Возьми. Так надёжнее.
Телега тронулась. Деревня медленно отодвигалась всё дальше и дальше — знакомые дома, огороды, изгороди. Маринка смотрела вперёд, не оборачиваясь. В груди было тревожно и пусто, но где-то глубоко теплилась мысль: теперь всё будет иначе. Или хотя бы не так, как прежде.
Маринке дорога показалась бесконечной и тяжёлой, будто каждая верста тянулась дольше обычного. Телега тряслась, колёса глухо стучали по ухабам, холодный осенний ветер пробирался под платок, она то и дело куталась, прижимая к себе котомку. Сердце её то замирало, то начинало биться чаще: назад дороги уже не было, а впереди маячили неизвестность, новая жизнь, в которую она шла одна.
На место приехали только после обеда. Это оказался большое кирпичное здание — мрачное, тёмное, с узкими окнами. Оно стояло чуть в стороне от дороги, угрюмо нависая над двором. Маринке на миг стало не по себе: всё внутри сжалось, захотелось повернуть назад, к родной избе, к материнским причитаниям, к знакомой жизни.
Но стоило войти внутрь, как страх немного отступил. В коридоре было тепло, пахло супом, варёной капустой и хлебом.
Ивана и Марину быстро распределили по комнатам, и сказали, что вечером можно приходить на ужин.
Комната Марины оказалась небольшой, но светлой, с большим окном, выходившим во двор. Сейчас она была пустой. Восемь железных кроватей стояли вдоль стен, почти занимая всё пространство. По углам теснились шкафы, потертые, с облупившейся краской, а у окна стоял маленький стол и два разнокалиберных стула. Марина опустила котомку, присела на край кровати и вдруг почувствовала, как усталость накрывает её целиком, без остатка. Она прилегла, даже не сняв платка, и почти сразу уснула.
Разбудил её шум — громкие голоса, смех, стук сапог. Марина резко села и не сразу поняла, где находится. В комнату входили женщины — усталые, пыльные, но живые, шумные. Они кидали на кровати куртки, снимали платки, переговаривались между собой.
— Что, новенькая? — бойко спросила рыжеватая, широкоплечая молодая женщина, бросив на Марину быстрый, оценивающий взгляд.
— Новенькая, — кивнула Марина, чувствуя, как к горлу подступает волнение.
— Это хорошо, — усмехнулась та. — Я Лена Носова.
Маринка немного осмелела.
— А что вы там делаете, на стройке? — спросила она, стараясь говорить ровно.
— Да всё подряд, — охотно откликнулась Лена. — Кирпичи подаем, воду носим, раствор мешаем, мусор выгребаем. А как второй этаж поднимут — штукатурить будем.
— А что строите? — не унималась Маринка.
— МТС, — важно ответила Лена. — Машинно-тракторную станцию. Машины нам пригонят, тракторы. Жизнь, говорят, наладится. Землю больше на лошадях пахать не будем.
— Это как? — удивилась Маринка, широко раскрыв глаза.
— А вот так, — рассмеялась Ленка. — Говорят, один трактор всё поле за день вспашет. Представляешь? Чудо, а не машина.
Маринка слушала, затаив дыхание. Всё это казалось невероятным, почти сказочным. И где-то глубоко внутри, сквозь страх и усталость, начинала теплее шевелиться надежда: может, и вправду жизнь здесь сложится иначе. Может, она не зря решилась на этот путь.
Вы можете прочитать новый рассказ "Хлеб, который множится" https://dzen.ru/a/aWDHsNAcUR5eCJe7