— Хватит юлить! — Валентина швырнула сумку на продавленный диван, и пыль взлетела в воздух столбом. — Ты что, совсем уже? Думаешь, я не понимаю, к чему ты клонишь?
Мать лежала на кровати у окна, накрытая выцветшим одеялом. Лицо осунувшееся, глаза запали. Она повернула голову к дочери, и в этом движении чувствовалась такая усталость, что, казалось, даже смотреть ей тяжело.
— Валя, успокойся. Я просто хотела...
— Просто хотела? — Валентина закурила прямо в комнате, хотя знала, что мать ненавидит запах табака. — Месяц не приезжала, а теперь явилась — и сразу с вопросами? Думаешь, я дура?
В коридоре послышались шаги. Лидия Петровна, соседка, замерла в дверях с тарелкой супа в руках. Валентина обернулась, окинула её взглядом с ног до головы — и усмехнулась так, что Лидия почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— А, вот и наша сиделка-подвижница, — протянула Валентина, выпуская дым. — Удобно устроилась, да?
Лидия поставила тарелку на тумбочку, вытерла руки о фартук. Ей было за пятьдесят, лицо простое, добросердечное, но сейчас в глазах мелькнуло что-то настороженное.
— Я просто помогаю Людмиле Ивановне, — тихо сказала она. — Ей нужен уход, а ты...
— А я работаю! — Валентина ткнула сигаретой в её сторону. — В городе, между прочим! Деньги зарабатываю, а не тут в деревне гнию! И вообще, кто тебя спрашивал?
Людмила Ивановна приподнялась на подушках, попыталась что-то сказать, но закашлялась. Кашель был сухой, надрывный. Лидия быстро подошла, помогла ей попить воды.
— Видишь, в каком она состоянии? — Валентина затушила сигарету об оконную раму. — И ты мне ещё морали будешь читать? Я дочь, между прочим. Единственная. Всё это моё по праву!
«Всё это», — подумала Людмила Ивановна, глядя на облупившиеся обои, на старый телевизор с выбитым углом, на линолеум, протёртый до дыр. Дом в деревне, да, но земли там пять соток, рядом речка, лес. Место тихое, красивое. В Москве за такое миллионы дают — построить коттедж, сдавать туристам. Валентина вечно про это говорила, когда приезжала. Вернее, когда ещё приезжала. До болезни матери.
— Чего ты ходишь вокруг да около? — Валентина подошла к кровати вплотную, нависла над матерью. Губы тонкие, сжатые, в глазах злость. — Давай, говори правду, кому дом отписала?
Тишина. Только часы на стене тикали, да за окном ворона каркнула.
Людмила Ивановна закрыла глаза. Она знала, что этот момент настанет. Знала ещё месяц назад, когда в квартиру пришёл нотариус — молодой парень с портфелем, который составлял бумаги прямо на кухонном столе. Лидия тогда вышла, деликатно, но Людмила попросила её остаться. Свидетель нужен был.
— Мам! — голос Валентины стал пронзительным. — Ты что, правда? Правда её отписала?
Она обернулась к Лидии, и та невольно отступила на шаг.
— Это ты! — выдохнула Валентина. — Ты ей мозги промыла! Старую больную женщину обработала!
— Я ничего не... — начала Лидия, но Валентина уже неслась на неё, как разъярённая собака.
— Замолчи! Думаешь, я не вижу? Прикормила её тут своими супчиками, таблетки там подаёшь, бельё стираешь — и все из жалости, да? Бескорыстно?
— Валентина, остановись, — прохрипела Людмила Ивановна. — Она правда помогает. Без неё я бы...
— Пропала бы? — Валентина развернулась к матери. — Ну так позвонила бы мне! Я бы приехала!
— Звонила. Двадцать раз. Ты сбрасывала, — Людмила говорила тихо, но каждое слово било наотмашь.
Валентина замерла. Лицо побледнело, потом покрылось красными пятнами.
— Я была занята! У меня работа, у меня своя жизнь! Ты думаешь, я просто так в городе сижу? Я квартиру снимаю, кредиты плачу!
— На мою пенсию, — добавила мать.
Повисла такая пауза, что даже часы будто перестали тикать. Валентина открыла рот, закрыла. Потом резко схватила сумку.
— Ладно. Ладно, — она пошла к двери, но обернулась. — Я к юристу схожу. Поговорим ещё, мамаша. И ты, голубушка, тоже мне ответишь.
Хлопнула дверь. Грохот пошёл по всей квартире. Лидия подошла к окну, посмотрела, как Валентина выскакивает из подъезда, вызывает такси на телефоне. Руки у неё тряслись.
— Людмила Ивановна, — Лидия повернулась, — может, не надо было?
Старая женщина лежала, глядя в потолок. На глазах блестели слёзы.
— Надо, Лидочка. Она деньги все вытянула, квартиру хочет продать — после моей смерти, конечно. Думает, я не слышала, как она риелтору звонила? А дом... — она вздохнула, — дом пусть живому человеку достанется. Тому, кто обо мне заботится.
Лидия присела на краешек кровати, взяла сухую, холодную руку матери в свои.
— Я не из-за дома, вы же знаете.
— Знаю. Потому и отписала.
За окном стемнело быстро, по-зимнему. Где-то внизу сигналила машина — наверное, такси Валентины. Лидия встала, включила торшер, поправила одеяло.
— Суп остыл. Принести свежий?
— Потом. Побудь со мной просто.
Они сидели в тишине. Людмила Ивановна думала о том, что скоро всё закончится. Болезнь не даёт шансов — врачи сказали прямо, месяца два, может три. А Валентина... Валентина узнает о доме, и тогда начнётся настоящий кошмар. Она придёт не одна. Приведёт Богдана, своего сожителя — тот вечно в спортивках ходит, золотая цепь на шее, понты пускает. Обещал Валентине помочь «разобраться с наследством». Людмила один раз его видела — приезжал, требовал денег. Сказал, что у Валентины долги. Может, и правда долги. Может, и правда ей помощь нужна. Но не такая. Не та, что дом в руки загребёт и продаст первому встречному.
— Лидочка, — позвала Людмила Ивановна. — Ключи у тебя?
— У меня. В сумке.
— Спрячь надёжнее. Валентина наймёт кого-нибудь, попробует забрать.
Лидия кивнула. Она понимала — впереди война. Некрасивая, грязная война за деревянный дом, за пять соток земли, за последнюю волю умирающей женщины. Валентина не отступит. А Богдан... тот вообще на всё способен.
Телефон Людмилы Ивановны загудел. Смс. Лидия взяла его, прочитала:
«Думаешь, так просто меня кинуть? Жди. Приеду с людьми. Поговорим по-другому».
Лидия показала сообщение матери. Та усмехнулась слабо.
— Начинается, — прошептала она.
И обе знали: это только начало.
Богдан приехал через три дня. Без звонка, без предупреждения. Просто постучал в дверь — нет, не постучал, а заколотил кулаком так, что Лидия вздрогнула, роняя чашку.
— Открывай, я знаю, ты там! — голос мужской, хриплый. — Давай по-хорошему, а?
Людмила Ивановна лежала в спальне, Лидия закрыла дверь, чтобы та не слышала. Подошла к входной двери, посмотрела в глазок. Мужик широкоплечий, лет сорока, в чёрной куртке. Лицо грубое, небритое. За спиной ещё кто-то маячил.
— Чего надо? — спросила Лидия, не открывая.
— Валентина прислала. Документы привезли. Открывай, поговорим.
— Людмиле Ивановне плохо, не до разговоров.
Богдан хмыкнул.
— Ага, плохо. Значит, тебе хорошо, да? Дом получишь, землю. Ничего, мы оспорим. Старуха была невменяемая, мы справки достанем.
Лидия почувствовала, как руки становятся ледяными. Невменяемая. Они хотят признать завещание недействительным через суд.
— Уходите. Или милицию вызову.
— Полицию, — поправил Богдан, усмехаясь. — Давно уже не милиция. Ну вызывай, посмотрим, что они скажут. Валентина — родная дочь, а ты кто? Чужая тётка. Может, ты её под давлением заставила? Может, угрожала, что бросишь умирать одну?
— Я никого не заставляла!
— Это ещё доказать надо. — Богдан прислонился к косяку, закурил. — Слушай, давай договоримся. Ты откажешься от дома — мы тебя в покое оставим. Даже денег дадим, тысяч двести. Нормально же?
Двести тысяч. За дом, который стоит минимум три миллиона, если считать по рыночным ценам. Лидия знала — она интернет смотрела, цены изучала. Не потому что продавать собиралась, а потому что понимала: будет война.
— Нет, — твёрдо сказала она. — Людмила Ивановна сама решила. Я не отказываюсь.
— Упёртая, — Богдан смял сигарету об стену, и пепел посыпался на пол. — Ну ладно. Тогда по-другому.
Он развернулся, ушёл. Второй человек — молодой парень в толстовке — плюнул на площадку и последовал за ним. Лидия закрыла дверь на все замки, прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет.
В спальне Людмила Ивановна не спала. Лежала с открытыми глазами, слушала.
— Лида, иди сюда, — позвала она слабым голосом.
Лидия вошла, села рядом.
— Слышала?
— Слышала. — Людмила Ивановна взяла её за руку. — Ты не бойся. У меня все документы в порядке. Нотариус был, свидетели. Они ничего не докажут.
— Они сказали, справки достанут. Что вы были невменяемая.
Старая женщина усмехнулась горько.
— Невменяемая... Я им ещё покажу, кто тут невменяемый. У меня выписки из больницы есть, заключение психиатра. Специально просила, когда завещание составляла. Знала, что Валька начнёт гадости делать.
Лидия удивлённо посмотрела на неё. Людмила Ивановна всегда казалась простой деревенской женщиной — добросердечной, немного наивной. А оказалось, она всё просчитала. Предвидела.
— Но они не отстанут, — сказала Лидия. — Этот Богдан... он страшный.
— Страшные те, кто в душе пусты, — Людмила прикрыла глаза. — А он просто громко лает. Вот Валентина страшнее. Она моя дочь, а я её не узнаю. Когда это случилось? Когда она так озлобилась?
Лидия молчала. Она знала истории из прошлого — Людмила рассказывала. Валентина всегда хотела большего. В школе завидовала подругам из богатых семей, в институте — тем, у кого родители машины покупали. Вышла замуж неудачно, развелась, потом связалась с этим Богданом. Всё мечтала разбогатеть быстро, легко. А когда мать заболела, увидела в этом шанс: квартира, дом, земля.
— Отдохните, — Лидия поправила подушку. — Я вам чаю принесу.
Но не успела она выйти из комнаты, как телефон Людмилы снова зазвонил. На этот раз звонок. Валентина.
— Не бери, — попросила Лидия.
— Возьму. Пусть говорит.
Людмила нажала на зелёную кнопку, включила громкую связь.
— Мам, это беспредел! — голос Валентины срывался на визг. — Ты понимаешь, что творишь? Я твоя дочь! Единственная! А ты какой-то чужой бабе всё отдала!
— Лидия не чужая. Она здесь была, когда тебя не было.
— Ну извини, что у меня жизнь есть! Извини, что я не могу тут сидеть и под тобой тазики носить!
— Никто тебя не просил, — спокойно ответила Людмила. — Просила приезжать. Просила помочь. Ты отказалась.
— Я не отказывалась! Я деньги слала!
— Мои деньги. Мою пенсию ты себе переводила обратно.
Тишина. Потом Валентина заговорила тише, вкрадчиво:
— Мам, ну давай без скандалов. Ты же умная. Давай договоримся. Квартира — мне, дом — ей. Устроит?
— Нет.
— Тогда вообще ничего не получит! Я оспорю, понимаешь? Мы докажем, что ты была под влиянием! Что она тобой манипулировала!
— Валя, хватит, — Людмила устало закрыла глаза. — Всё, что я решила, я решила сама. И точка.
— Хорошо, — голос дочери стал холодным, жёстким. — Тогда увидимся в суде. И запомни: когда тебя не станет, я всё равно всё заберу. Законы на моей стороне.
Гудки. Людмила положила телефон на тумбочку, повернулась к стене. Плечи её вздрагивали — плакала, но беззвучно.
Лидия обняла её, не говоря ни слова. Что тут скажешь? Какими словами утешишь мать, от которой отвернулась единственная дочь?
А на улице уже темнело. Январь, короткие дни. В окно было видно, как во дворе стоит чёрная машина. Не уезжает. Просто стоит. Богдан внутри сидит, курит. Ждёт чего-то.
Лидия подошла к окну, задёрнула штору.
— Людмила Ивановна, может, мне правда отказаться? Я не хочу, чтобы из-за меня у вас...
— Никаких отказов, — голос старой женщины окреп. — Это мой дом. Моя земля. И я решаю, кому её передать. Не ей. Никогда.
Суд назначили через месяц. Валентина наняла адвоката — молодого, агрессивного типа в дорогом костюме. Тот размахивал бумагами, требовал экспертизы, говорил о психическом состоянии Людмилы Ивановны на момент подписания завещания.
Но Людмила подготовилась. У неё были медицинские заключения, справка от психиатра, подписанная за неделю до визита нотариуса. Были свидетели — соседи по подъезду, участковый врач. Все подтверждали: женщина в здравом уме, память ясная, решения принимает самостоятельно.
А потом вскрылось другое.
Адвокат Лидии — пожилой мужчина с сединой и спокойными глазами — поднялся и положил на стол судьи пачку распечаток. Выписки со счёта Людмилы Ивановны. За последние три года дочь снимала деньги регулярно. Сначала по десять тысяч, потом по двадцать, потом вообще всю пенсию переводила себе. Официально — на лечение матери. Фактически — на свои нужды.
— Ваша честь, — адвокат говорил негромко, но весомо, — истица утверждает, что заботилась о матери. Но документы показывают обратное. За последний год она навещала мать дважды. Оба раза приезжала с требованием денег. Есть записи с камер подъезда, есть показания соседей.
Валентина побледнела. Богдан рядом нервно заёрзал на стуле.
— Это... это не доказывает ничего! — выкрикнула она. — Я имела право! Я дочь!
— Имели право навестить умирающую мать, — судья посмотрела на неё поверх очков. — Не имели права распоряжаться её средствами без согласия.
Потом встала Лидия. Рассказала просто, без прикрас. Как ухаживала за больной, как кормила, как по ночам вставала, когда той плохо становилось. Как Валентина обещала приехать — и не приезжала. Как однажды Людмила Ивановна упала в ванной, пролежала два часа на полу, пока Лидия ключами не открыла дверь.
— Я не хотела этого дома, — сказала Лидия в конце. — Людмила Ивановна сама решила. Говорила: пусть будет у человека, который не бросил.
Судья удалилась на совещание. Вернулась через двадцать минут.
— Завещание признаётся действительным. Иск отклонён.
Валентина вскочила, закричала что-то про несправедливость, про подкуп. Богдан потянул её к выходу. У дверей она обернулась, посмотрела на мать — та сидела в кресле-коляске, которое привёз судебный пристав. Людмила Ивановна смотрела на дочь долго, внимательно. Потом отвернулась.
Это было страшнее любых слов.
Людмила Ивановна умерла через две недели после суда. Тихо, во сне. Лидия сидела рядом, держала её за руку. Последними словами были: "Спасибо тебе. За всё."
Хоронили скромно. Пришли соседи, несколько старых подруг. Валентина появилась на кладбище — стояла поодаль, в чёрном пальто, с заплаканным лицом. Пыталась подойти к могиле, но Лидия не пустила.
— Ты опоздала, — сказала она тихо. — На три года опоздала.
Валентина открыла рот, хотела что-то ответить. Но слова не шли. Она постояла ещё минуту, развернулась и ушла. Больше Лидия её не видела.
Дом в деревне Лидия продавать не стала. Переехала туда следующей весной. Огород посадила, забор покрасила, крыльцо починила. По вечерам сидела на террасе, пила чай, смотрела на реку.
Иногда думала о Валентине. Интересно, жалеет ли она? Понимает ли, что потеряла не дом — потеряла мать? Последний шанс быть рядом, попросить прощения, просто обнять.
Деньги заканчиваются. Дома продаются. А время с родными — нет, его не вернуть.
Лидия встала, прошла в дом. На стене висела фотография — Людмила Ивановна, молодая, красивая, с широкой улыбкой. Фотография из тех времён, когда Валентина была ребёнком, когда всё ещё можно было исправить.
— Царствие небесное, — прошептала Лидия и перекрестилась.
А за окном шумели берёзы, текла река, и жизнь продолжалась. Без скандалов, без криков, без войны за наследство. Просто жизнь — такая, какой она должна быть.
Валентина же осталась в городе. С Богданом рассталась — он исчез, когда понял, что денег не будет. Квартиру пришлось продать за долги. Снимала теперь комнату на окраине, работала продавцом.
Иногда ночами не спалось. Вспоминала мать. Как та лежала на больничной кровати, просила приехать. А она откладывала, откладывала... Потом было поздно.
Хотела позвонить Лидии. Извиниться. Сказать, что всё поняла. Но номер был заблокирован.
Некоторые мосты, когда их сжигаешь, не восстанавливаются. Никогда.