— Опять ты эти шторы купила? Я же сказал — жалюзи будут! Коричневые, строгие, а не эти твои рюшечки!
Олег швырнул пакет с новой покупкой на диван. Наталья вздрогнула, но промолчала, помешивая макароны. За последние полгода муж стал невыносим. Придирался к каждой мелочи: то суп недосолен, то пыль на шкафу, то деньги не туда потратила. А сегодня его прорвало окончательно из-за несчастных гардин.
— Олег, перестань, — тихо попросила она, вытирая руки полотенцем. — Мне хочется уюта. Это же наша комната.
— Уюта ей хочется! А мне хочется порядка! — он подошел вплотную, нависая над ней, как грозовая туча. Глаза злые, колючие. — Я сказал — верни в магазин. Завтра же поедем за жалюзи.
— Не поедем, — Наталья выпрямила спину. Терпение лопнуло, как перетянутая струна. — Мне нравятся эти шторы. И они будут висеть там.
Олег побагровел. Он резко развернулся, пнул ножку стула и со всего маху ударил кулаком по кухонному столу. Чашки жалобно звякнули.
— Я хозяин в этом доме! — рявкнул он так, что у Натальи заложило уши. — Будет по-моему! Сказал — жалюзи, значит, жалюзи!
Тишина повисла тяжелым одеялом. Наталья смотрела на мужа и видела перед собой чужого человека. Куда делся тот заботливый, мягкий парень, за которого она выходила пять лет назад? Перед ней стоял домашний тиран, уверенный в своей безнаказанности.
— Кто ты? — переспросила она ледяным тоном. — Хозяин?
— Да! Я мужик, я всё решаю!
Наталья горько усмехнулась. Страх прошел, осталась только холодная, жгучая обида.
— Ты, Олег, забываешься, — она чеканила каждое слово. — Ты здесь не хозяин. Ты живешь в квартире моего отца. Папа пустил нас сюда пожить, чтобы мы на ипотеку накопили, а не для того, чтобы ты тут кулаком по столу стучал. Это квартира папы! И если тебе что-то не нравится — дверь там.
Олег замер. С его лица медленно сползла краска гнева, сменившись странным, нечитаемым выражением. Он не стал кричать, не стал спорить. Просто посмотрел на жену долгим, тяжелым взглядом, от которого ей вдруг стало не по себе.
— Значит, папина квартира... — глухо повторил он. — И я тут никто. Хорошо.
Он развернулся и вышел в коридор. Наталья слышала, как он молча одевается, как звенит ключами. Она ждала, что он хлопнет дверью, начнет скандалить, но замок щелкнул едва слышно.
Оставшись одна, Наталья разрыдалась. Она села прямо на пол в кухне, обхватив колени. Было жалко себя, жалко разрушенной семьи, но где-то в глубине души тлела уверенность в своей правоте. Пусть погуляет, остынет. Поймет, что нельзя так с женщиной разговаривать.
Вечер прошел как в тумане. Ночь — без сна. Наталья ворочалась в постели, прислушиваясь к звукам в подъезде. Гордость боролась с тревогой. А вдруг не вернется? А вдруг к маме уехал?
Утро встретило пасмурным светом. Наталья механически сварила кофе, рука потянулась к телефону. Ни звонков, ни смс. "Ну и пусть, — подумала она. — Ему же хуже".
Она вспомнила, как за последние месяцы все чаще бросала ему эти фразы: "Не твое дело", "Я с папой решу", "Это не тебе решать". Сначала в шутку, потом все жестче. Олег молчал, сжимал челюсти и уходил курить на балкон. А она думала, что он просто смирился.
Ближе к обеду телефон пиликнул. Пришло сообщение в мессенджере. От Олега. Сердце Натальи подпрыгнуло. "Наверняка извиняется, — пронеслось в голове. — Сейчас напишет, что был не прав".
Она открыла чат. Там не было извинений. Там была всего одна фотография. Скан какого-то документа.
Наталья прищурилась, разглядывая мелкий шрифт на экране. "Договор дарения недвижимого имущества". Дата — три года назад. Даритель: Воронов Николай Петрович (ее отец). Одаряемый: Смирнов Олег Юрьевич (ее муж).
Телефон чуть не выскользнул из рук. Руки задрожали. Три года назад? Но как? Почему папа ничего не сказал?
Следом пришло длинное текстовое сообщение от Олега. Наталья начала читать, и буквы расплывались перед глазами.
"Наташа, я не хотел тебе говорить. Твой отец сам так решил три года назад, когда мы делали ремонт в ванной. Он позвал меня и сказал: «Олег, я вижу, ты мужик рукастый, надежный. Но жить в гостях — это характер ломает. Настоящий хозяин должен знать, что стены его. Я перепишу квартиру на тебя, но с одним условием».
Я тогда опешил, отказывался. Но Николай Петрович настоял. Условие было простое — молчать. Он сказал: «Наташка у меня гордая, с характером. Если узнает, что квартира твоя, будет чувствовать себя ущемленной, приживалкой. Пусть думает, что моя. Так ей спокойнее».
Я молчал три года. Платил коммуналку, делал ремонт, менял проводку, считая этот дом своим. Я старался быть хозяином, не показывая бумаг. Но последние полгода ты все чаще напоминаешь мне, что я тут никто. «Не твое», «папа решит», «это папина квартира». Каждый раз как ножом по сердцу. Вчера ты ясно дала понять, кем меня считаешь. Пустым местом. Приживалом.
Видимо, твой отец был прав насчет твоего характера, но ошибся во мне. Я устал доказывать, что имею право голоса в собственном доме. Вещи заберу в выходные".
Наталья опустила телефон на стол. В голове гудело. Она вспомнила, как Олег сам, без напоминаний, перестилал полы на балконе. Как менял трубы, ругаясь с сантехниками из ЖЭКа, как хозяйски выбирал ту самую плитку в ванную... Он вел себя как хозяин, потому что был им. А она все эти годы попрекала его тем, чего не существовало.
Горло сдавило. Руки похолодели. Папа... Мудрый, хитрый папа. Он знал, что Олег гордый, и дал ему почву под ногами. А Олег? Он три года берег ее самолюбие, позволяя ей чувствовать себя полноправной хозяйкой, хотя по документам мог выставить ее в любой момент.
А вчерашний срыв? Ну да, он перегнул палку. Но ведь и она хороша — сколько раз за последний месяц она ткнула его носом: "не твое", "не решай", "папа разрешил"? Любой бы взвыл.
Наталья схватила телефон. Пальцы дрожали, не попадая по кнопкам. Гудки шли бесконечно долго.
— Алло? — голос Олега был уставшим и безжизненным.
— Олежек... — Наталья всхлипнула, горло перехватило. — Ты где?
— У друга. На работе отгул взял.
— Прости меня, — выдохнула она, сжимая трубку. — Я дура, Олег. Я такая дура... Почему ты молчал? Я бы поняла!
— Не знаю, Наташ. Обещал отцу. Да и не хотелось козырять бумажками. Я думал, мы семья, а не дольщики.
— Мы семья! — горячо закричала она в трубку. — Слышишь? Мы семья! Приезжай домой, пожалуйста. Я все понимаю теперь. И... пусть будут жалюзи. С ними, со шторами.
В трубке повисло молчание. Наталья слышала его дыхание и молилась про себя: "Только не клади трубку, только не уходи".
— Жалюзи коричневые, — наконец произнес он, и в голосе проскользнула едва заметная теплота. — Но в комнату можно и шторы. Только не розовые, Наташ.
— Бежевые! — радостно выкрикнула она, размазывая слезы по щекам. — Они бежевые, честно!
— Ладно. Через час буду. Хлеба купи, дома ни крошки нет.
Наталья нажала отбой и прижала телефон к груди. Взгляд упал на злополучные шторы, валяющиеся на диване. Она аккуратно сложила их, собираясь повесить сегодня же.
Телефон снова ожил. Наталья вздрогнула — опять Олег? Нет. Папа.
Она нажала на вызов.
— Пап?
— Наташенька, — голос отца был каким-то виноватым. — Олег мне только что звонил. Сказал, что ты теперь все знаешь про квартиру.
— Папа, ты зачем это сделал? — в груди снова поднялась волна обиды, но уже другой — детской, беспомощной.
— Наташенька... — отец тяжело вздохнул. — Я хотел как лучше. Хотел, чтобы ты уважала мужа. А не жалела его.
— Но я...
— Ты б его жалела. И он это чувствовал бы всю жизнь. А так он знал: эти стены — его ответственность. Его дом. Его семья. Прости старика, дочка. Я думал, вы так и проживете, и не узнаешь никогда.
Наталья молчала, переваривая слова отца. В голове крутилась одна мысль: а что, если Олег не вернется? Что, если прощения недостаточно?
— Пап, а если он... если он меня выгонит? По документам же может?
Отец коротко рассмеялся.
— Наташ, а ты внимательно на дату договора посмотри.
Наталья нахмурилась, достала телефон, открыла фотографию скана. Дата: 15 марта, три года назад. Обычная дата, ничего особенного...
— И что?
— А теперь посмотри на дату вашей свадьбы.
Сердце ухнуло вниз. Наталья быстро пролистала фотографии в телефоне, нашла свадебный альбом. Дата: 10 марта. Пять лет назад.
Три года назад, 15 марта — это был их второй год совместной жизни.
— Пап, я не понимаю...
— Наташа, — голос отца стал серьезным. — Когда я переписывал квартиру на Олега, я сделал приписку в договоре. Квартира переходит к нему, но с обременением: в случае развода ты имеешь право на половину. Это называется брачный договор задним числом, оформленный через дарение. Я же юрист, дочка. Олег об этом знал и согласился. Он расписался под условием, что даже если вы разведетесь, ты не останешься на улице.
В ушах зазвенело.
— То есть... он знал, что не сможет меня выгнать?
— Именно. Он взял на себя ответственность за квартиру, за ремонт, за все — но при этом гарантировал тебе защиту. Понимаешь? Он изначально не мог тебя выставить, даже если бы захотел. Но он этого не хотел. Он хотел быть мужем. Настоящим.
Наталья опустилась на диван. В глазах защипало. Значит, все эти три года Олег нес ответственность, не имея никакой власти над ней. Он мог бы сказать: "Квартира моя, делай что хочу". Но не сказал. Потому что для него это был не козырь, а обязательство.
— Спасибо, папа, — прошептала она. — Теперь мне ясно.
Олег вернулся через час. Наталья сидела за столом, перед ней дымились две чашки. Увидев жену, он остановился в дверном проеме, вглядываясь в её лицо с опаской и надеждой.
— Наташ...
— Сядь, — она кивнула на стул напротив.
Олег сел. Наталья пододвинула ему чашку.
— Я звонила папе, — начала она. — Он рассказал про условия договора.
Он сделал движение, словно хотел перебить, но она подняла ладонь, призывая к тишине.
— Ты три года жил здесь, храня эту тайну. Знал, что квартира твоя, но при этом понимал, что я в безопасности и ты меня не выгонишь. Почему ты терпел? Ты мог бы разрушить мои иллюзии одним листком бумаги, когда я в очередной раз попрекала тебя «папиной квартирой». Но ты выбрал молчание.
Олег опустил глаза.
— Наташ, я не хотел, чтобы наша семья строилась на бумажках.
— Я знаю, — она потянулась через стол, накрыла его ладонь своей. — И я была последней дурой, что не видела, как ты стараешься. Как ты вкладываешься в наш дом. В нашу жизнь.
Он поднял на нее глаза — усталые, но все еще любящие.
— Олег, — она сжала его руку сильнее. — Я хочу переоформить эту квартиру.
Он вздрогнул.
— Наташ, не надо...
— Надо. Я хочу, чтобы она была на нас двоих. Пополам. Чтобы ты не был хозяином. И я не была хозяйкой. Чтобы мы были партнерами. По-настоящему.
Олег молчал. Потом медленно кивнул.
— Только если вместе подадим документы.
— Вместе, — согласилась она. — И еще кое-что.
— Что?
Наталья встала, подошла к дивану, взяла злополучные шторы.
— Эти шторы я верну. Не потому что ты так сказал. А потому что я хочу, чтобы мы выбрали их вместе. И жалюзи тоже. Чтобы в нашей комнате было и мое, и твое. Договорились?
Олег улыбнулся впервые за сутки.
— Договорились. Только давай не бежевые. Давай серые.
— Серые так серые, — Наталья рассмеялась сквозь слезы.
Она обошла стол, обняла его за плечи. Олег притянул ее к себе, уткнулся лбом ей в живот.
— Прости меня, Наташ. Я не должен был срываться.
— Прости меня, — прошептала она, гладя его по голове. — Я не должна была унижать тебя.
Они так и просидели несколько минут — обнявшись, молча, отогревая друг друга после холодной ночи разлуки.
Когда Олег поднял голову, в его глазах читалась та самая мягкость, которую Наталья так любила пять лет назад.
— Знаешь, — сказал он, — твой отец — хитрый старик.
— Знаю, — усмехнулась Наталья. — Но на этот раз он был прав.
А вечером, когда они сидели на диване, листая каталоги штор и жалюзи, на телефон Натальи пришло сообщение от отца:
"Наташенька, я забыл тебе сказать. Та приписка в договоре — это была моя подстраховка на случай, если Олег окажется не тем человеком. Но он оказался именно тем. А теперь — самое главное. Квартира уже давно не моя и не его. С того момента, как ты переступила порог невестой, она стала вашей. Папиной."
Наталья показала сообщение Олегу. Он прочитал и тихо рассмеялся.
— Папина квартира, значит?
— Папина, — согласилась Наталья, прижимаясь к его плечу. — Наша папина.
И в этот момент она поняла: настоящий дом — это не тот, чье имя стоит в документах. Это тот, где тебя всегда ждут. Где тебя простят. Где тебя любят.
Даже если в нем будут висеть серые жалюзи вместо бежевых штор.