— Коробки убери, — буркнул Олег, не оглядываясь. — И освободи полки. Мама приезжает завтра утром, ей нужно куда-то повесить свои платья.
Я замерла в дверях детской, сжимая в руках стакан с теплой водой для Павлика. Муж с остервенением вытряхивал из шкафа детские вещи, сваливая их в бесформенную кучу прямо на пол. В комнате пахло эвкалиптом от ингалятора и пылью.
На кровати, свернувшись калачиком под одеялом с динозаврами, лежал наш шестилетний сын. Павлик только-только задремал после тяжелого приступа кашля — глубокого, влажного, от которого он задыхался и хватал ртом воздух. Врач поставил бронхит, велел не переохлаждать и обеспечить покой. Под закрытыми веками бегали зрачки — неспокойный сон, какой бывает в жару.
— Олег, ты в своем уме? — шепотом, чтобы не разбудить ребенка, спросила я. — Какая мама? У Пашки бронхит, врач сказал — постельный режим и покой. Куда ты его денешь?
Муж наконец соизволил повернуться. Лицо красное, вспотевшее, раздраженное. Такое выражение появлялось у него всегда, когда речь заходила о свекрови, Нине Витальевне.
— На раскладушку в коридор, — отрезал он, продолжая сгребать игрушки с подоконника. — Там тоже нормально. А маме нужен ортопедический матрас. Ты же знаешь, у нее спина, грыжа, давление скачет. Она не может спать где попало, это ее убьет.
Я поставила стакан на комод, чтобы не выронить.
— То есть ты предлагаешь больного ребенка выселить в коридор, где сквозняки, чтобы твоя мама, которая, кстати, живет в соседнем районе, пожила у нас с комфортом?
— Не неделю, а месяц, пока у нее ремонт, — поправил Олег, будто это что-то меняло. — И не начинай. Это моя мать. Я обязан обеспечить ей условия.
Когда Павлику было три месяца, Нина Витальевна переехала к нам «помогать». Она выбросила все мои пеленки («неправильные»), кормила ребенка по часам («чтобы не избаловать»), а Олег на все мои слезы отвечал: «Мама опытная, она знает лучше». Тогда я проглотила. Потом еще раз. И еще.
Павлик заворочался на кровати, застонал во сне. Я шагнула к мужу, преграждая ему путь к книжным полкам.
— Нет, — твердо сказала я. — Нине Витальевне прекрасно сделают ремонт без ее присутствия. Или пусть спит в коридоре. Детскую я не отдам. Тем более сейчас.
Олег швырнул стопку книг на пол. Грохот заставил Павлика вздрогнуть и проснуться. Сын сел на кровати, щурясь от света, глаза блестели от жара, щеки горели.
— Мам? — хрипло позвал он. — Пап? Вы чего?
— Ничего, сынок, спи, — кинулась я к нему, поправляя подушку, но он закашлялся — глубоко, захлебываясь. Я протянула ему стакан с водой. Он сделал несколько глотков, морщась, и снова опустился на подушку.
Но Олега было уже не остановить. Он подошел вплотную, нависая надо мной.
— Ты эгоистка, Лена. Вечно трясешься над ним, как курица. Пацан уже большой, ничего с ним не случится на раскладушке. А мать — пожилой человек! Ей покой нужен, тишина!
— Здесь детская! — я повысила голос, уже не сдерживаясь. — Здесь его стол, его ингалятор, его кровать!
— Маме нужнее комфорт, чем ребенку! — заявил муж, глядя мне прямо в глаза. — Дети вообще должны привыкать к трудностям, а стариков надо уважать. Короче, я все решил. Бери Пашку и переноси в коридор. Сейчас же.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только сиплым дыханием сына и далеким шумом машин за окном. Я посмотрела на Павлика — губы потрескавшиеся, под глазами темные круги. Потом на Олега — красного, чужого. И вдруг поняла: я уже сделала выбор. Год назад. Два. Может, с первого дня, когда он сказал «мама лучше знает» вместо «мы решим вместе».
Я медленно выдохнула, чувствуя, как внутри вместо истерики разливается ледяное спокойствие.
— Ты прав, — сказала я. — Кому-то придется уйти отсюда.
Олег кивнул, решив, что сломил мое сопротивление.
— Ну вот, давно бы так. Давай, бери постельное белье...
— Нет, Олег. Ты не понял. Уходишь ты.
Лицо его исказилось.
— Чего?
— Квартира эта, напомню, подарена моими родителями мне до брака, — я чеканила слова, подходя к шкафу, но не чтобы освободить полки для свекрови, а чтобы достать его дорожную сумку. — Я терпела твои бесконечные «маме надо», «маме плохо», «мама обидится». Но выгонять больного сына из его кровати ради маминого комфорта — это конец.
Я швырнула сумку ему в ноги.
— Собирайся.
— Ты шутишь? — он нервно хохотнул. — Из-за комнаты? Лена, не дури. Кому ты нужна будешь с прицепом?
— Собирайся, — повторила я громче. — И маме позвони. Скажи, что она может спать на ортопедическом матрасе. У себя дома. Или у тебя, где вы там жить будете.
— Да пошла ты! — взвился он. — Побегаешь еще, прощения просить будешь! Я же кормилец!
— Ты не кормилец, ты мамин сынок, который у собственного ребенка место отрывает, — я подошла к двери и распахнула её настежь. — Вон.
Павлик испуганно смотрел на отца. Олег, лицо наливалось краснотой, начал судорожно кидать в сумку свои вещи: джинсы, рубашки, зарядки. Он бормотал проклятия, обещал, что я сдохну с голоду, что он отсудит ребенка, что Нина Витальевна меня со света сживет.
Через десять минут хлопнула входная дверь. Я подошла к ней, прислушалась к стуку его шагов по лестнице, и только когда стихло эхо, повернула ключ в дополнительном замке — том самом, который поставила полгода назад после того, как Нина Витальевна явилась без предупреждения с ключами, которые «забыла вернуть». Олег тогда возмутился, что я ей не доверяю.
Вернувшись в детскую, я увидела, что Павлик сидит, обняв колени.
— Папа ушел? — спросил он тихо.
— Ушел, маленький, — я села рядом, прижимая его горячий лоб к своим губам.
— Он хотел забрать мою комнату для бабушки? — вдруг по-взрослому серьезно спросил сын.
— Хотел. Но я не дала. Никто твою комнату не заберет. Ложись.
Я начала убирать разбросанные Олегом вещи обратно в шкаф. Руки тряслись, по щекам текли слезы, но на душе было странно легко.
Телефон звякнул. Сообщение от свекрови: «Леночка, Олег сказал, вы поссорились? Не глупи, мужчину надо беречь. Я приеду завтра пораньше, к восьми, приготовь завтрак».
Я усмехнулась, набирая ответ: «Нина Витальевна, Олег у вас. Приезжайте к нему. Завтрак он приготовит сам».
Отправила. Заблокировала. Потом нашла контакт Олега и сделала то же самое.
Включила увлажнитель воздуха, поправила Павлику одеяло, выключила свет. В темноте мерно гудел прибор, выпуская прохладный пар.
— Мам? — сонно позвал Павлик.
— Что, родной?
— Спасибо, что не отдала меня в коридор.
— Никогда, сынок. Спи.
Я лежала рядом с ним в темноте, слушая его дыхание — оно постепенно выравнивалось, становилось глубже. Думала о завтрашнем дне. Об адвокатах, возможно. Об угрозах. Нина Витальевна умела быть убедительной. Но когда я поправила Павлику одеяло и услышала его ровное дыхание — впервые за эту ночь спокойное — я поняла: я сделала правильно. Не легко. Не безопасно. Но правильно.