— Ты неблагодарный! Убирайся отсюда и никогда не возвращайся! — кричала мама, тыча мне в лицо смятой квитанцией. — Мы тебя вырастили, ночей не спали, а ты родной матери три тысячи пожалел?
Ее лицо пошло красными пятнами, а в уголках губ скопилась слюна. Отец, как обычно, сидел на кухне, уткнувшись в газету, делая вид, что происходящее в коридоре его не касается. В висках пульсировала тупая боль. Я стоял в прихожей, в ботинках, с пакетом продуктов в руках, который только что принес, и чувствовал, как пружина, сжатая годами, наконец распрямляется. Та самая пружина, на которой держалось мое терпение последние пять лет.
Все началось незаметно. Сначала это были просьбы: «Сынок, до пенсии еще неделя, заплати за свет, мы потом отдадим». Конечно, никто ничего не отдавал, да я и не просил. Потом просьбы превратились в обязанность. Я оплачивал коммуналку за их трешку, покупал лекарства, возил продукты. При этом сам я с женой и маленькой дочкой ютился в съемной двушке, откладывая каждую копейку на ипотеку.
— Мам, у меня сейчас нет лишних денег, — тихо, но твердо повторил я. — У Аринки зубы лезут, температура, Лене пришлось дорогие лекарства купить. Да и аренду хозяйка подняла до двадцати семи тысяч.
— Ишь ты, нет у него! — всплеснула руки мать. — А на машине ездишь? Бензин жжешь? А родители должны в темноте сидеть?
— Вы оба получаете пенсию. Отец еще подрабатывает сторожем. Вам двоим вполне должно хватать на коммуналку, — я старался говорить спокойно, хотя голос предательски дрожал.
В этот момент из кухни донесся голос отца:
— Валь, да не унижайся ты перед ним. Пусть катится. Вырастили эгоиста. Вон, у Петровых сын из Москвы каждый месяц по пятьдесят тысяч шлет, а этот копейки считает.
Я прошел на кухню, не разуваясь. На столе, среди крошек, лежала новенькая брошюра туристического агентства «Турция — от 45 000 на двоих». Рядом — чек на покупку нового плазменного телевизора. Я взял чек, медленно развернул его. Цифры поплыли перед глазами: 42 890 рублей. Мой месячный оклад — 38 000.
— Телевизор купили? — спросил я, все еще глядя на чек.
Мать, забежавшая следом, резко выхватила бумажку из моих рук.
— Старый совсем рябить начал, глаза болят! — выпалила она. — И вообще, не твое дело, куда мы свои деньги тратим!
— Значит, на плазму за сорок две тысячи у вас деньги есть, а на коммуналку в три — нет? — меня накрыло волной горькой обиды. Не за деньги, нет. За то, что меня держат за дурака. За то, что я отказываю своей жене в новых сапогах, хожу в куртке, которой три года, считаю каждую тысячу, откладывая на квартиру, лишь бы родителям было комфортно. А они живут лучше меня и еще требуют.
— Ты наши деньги не считай! — голос матери сорвался на крик. — Это мы накопили! А ты обязан помогать! Это сыновний долг! Или ты хочешь, чтобы мать с отцом по миру пошли?
— Я хочу, чтобы вы имели совесть, — отрезал я и почувствовал, как руки перестают дрожать. — Я больше не буду платить вашу коммуналку. И продукты возить не буду. У меня есть своя семья, о которой нужно заботиться.
Я молча достал из кармана ключи от их квартиры. Те самые, которые мне дали «на всякий случай», чтобы я мог привозить еду, пока их нет дома. Положил связку на тумбочку рядом с неоплаченной квитанцией. Взял пакет с продуктами.
— Хорошо, мама. Я услышал.
Я вышел из подъезда, и холодный осенний воздух ударил в лицо, остужая горящие щеки. Пальцы онемели, когда я открывал машину. Было страшно. Страшно от того, что я впервые сказал «нет». Страшно от мысли, что я теперь «плохой сын». Но где-то глубоко внутри, под слоем боли и вины, зарождалось чувство невероятной легкости. Будто я сбросил с плеч мешок с камнями, который тащил в гору много лет.
Дома Лена, увидев мое лицо, замерла с чашкой в руках. Я видел, как она сглотнула, как напряглись плечи. Она ждала этого момента месяцами, но боялась его так же сильно, как и я.
— Я сказал им, — выдохнул я.
Она отставила чашку и, шагнув ко мне, прильнула так крепко, что я ощутил мелкую дрожь ее рук.
— Ты поступил верно, — выдохнула она, и в этом шепоте прорвалась плотина облегчения, которое она сдерживала слишком долго. — Мы справимся. Вдвоем.
Первые недели телефон разрывался. Звонила мать, то с угрозами, то с жалобами на здоровье. «Сердце прихватило из-за тебя!», «Отец слег!». Раньше я бы сорвался, побежал, купил все, что нужно. Но теперь я просто спрашивал: «Врача вызвали? Нет? Значит, не так сильно болит». И клал трубку.
Но ночами я не спал. Прокручивал сцену снова и снова. Лицо матери. Слова отца. Может, я слишком жестко? Может, надо было как-то по-другому? Однажды в магазине я увидел пожилую женщину, которая не могла дотянуться до верхней полки, и сердце сжалось. Я помог ей, а потом полчаса сидел в машине, сжимая руль, и думал о том, не позвонить ли матери. Просто проверить.
Но не позвонил.
Постепенно звонки стали реже. Через знакомую из соседнего подъезда — Марину Сергеевну, которая всегда любила посплетничать в очереди в поликлинике, — я узнал, что родители всем рассказывают, какой я подлец, бросил стариков на произвол судьбы. Было неприятно, но я учился не реагировать. Марина Сергеевна, правда, один раз сказала мне шепотом: «Ты не переживай, сынок. Я их знаю давно. Они и раньше такими были, только ты не видел».
В нашей семье наступил покой. Деньги, которые раньше уходили в бездонную бочку родительских запросов, мы стали откладывать. Аренда — 27 000, продукты — 18 000, лекарства и одежда для Аринки — 7 000. Оставалось 15 000 в месяц. Через восемь месяцев мы наконец-то взяли ипотеку на однушку. Свою. Мы перестали ссориться из-за нехватки денег, Лена расцвела, я стал спокойнее спать.
Но тревога никуда не ушла. Она просто притаилась.
Однажды, спустя год, я встретил отца в супермаркете. Он выглядел старше, чем я помнил — серее, сутулее. Толкал перед собой тележку с дешевыми макаронами, пакетом гречки и батоном хлеба. Никаких деликатесов, никакого красного мяса, которое он так любил.
Увидев меня, он сначала хотел отвернуться, но потом остановился.
— Здравствуй, — буркнул он.
— Привет, пап.
Мы стояли молча, глядя друг на друга. Я ждал упреков, криков, требований. Но отец просто смотрел на меня усталыми глазами.
— Мать скучает, — неожиданно тихо сказал он, глядя в пол. — Телевизор тот... сломался через два месяца. Китайский оказался. А кредит еще платить. Турцию тоже отменили.
— Бывает, — спокойно ответил я. — Вы взрослые люди, разберетесь.
Отец вздохнул, открыл было рот — я видел, как он собирается с духом попросить денег, — но посмотрел мне в глаза и промолчал. Он увидел в них то, чего там не было раньше: отсутствие вины. Я больше не был жертвой их манипуляций.
— Слушай, — он замялся, потом вдруг выпалил: — Ты был прав тогда. Мы... я неправильно себя вел. — Он провел рукой по лицу. — Мать до сих пор не признает, но я понял. Мы привыкли... требовать. А это неправильно.
Я не ожидал этих слов. Совсем. Горло сдавило.
— Я не хочу, чтобы ты думал, что я хороший отец, — продолжил он, глядя на свою тележку. — Я им не был. Но если хочешь... может, как-нибудь зайдешь? С Леной и внучкой? Просто на чай. Мы ничего не попросим, честно.
Я стоял и понимал, что это не примирение. Это даже не извинение в полном смысле. Это просто старый, уставший человек, который наконец осознал, что потерял сына из-за собственной жадности и гордости.
— Подумаю, пап, — сказал я. — Но обещать ничего не могу.
Он кивнул, будто и не ждал другого ответа.
— Ну, бывай. — Он развернул тележку и покатил к кассе.
Я смотрел ему вслед. Жалости не было. Была только странная, пустая тишина внутри. Не облегчение, не радость от победы, не даже грусть. Просто... тишина.
Я вышел из магазина, сел в машину и несколько минут просто сидел, глядя в пустоту. Потом достал телефон и посмотрел на фотографию Аринки на заставке. Ей было два года, она смеялась, размазывая по лицу шоколадное мороженое.
Я так и не позвонил Лене. Не поехал домой сразу.
Вместо этого я завел машину и поехал к родителям.
Поднялся по знакомой лестнице, постоял у двери, прислушиваясь к звукам за ней. Работал старый телевизор — тот самый, что «рябил». Потом позвонил в дверь.
Мать открыла, и я увидел, как на ее лице сменились удивление, надежда, страх.
— Привет, мам, — сказал я. — Я привез продукты. Это не значит, что все как раньше. Но я подумал... может, начнем по-другому?
Она молчала, и я видел, как у нее дрожат губы, как она пытается сдержать слезы.
— Проходи, сынок, — выдохнула она наконец. — Проходи.
Я шагнул в квартиру, и понял, что не знаю, что будет дальше. Не знаю, получится ли у нас. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь по-настоящему простить. Но я знал точно: на этот раз правила устанавливаю я. И если они снова попытаются меня использовать — я уйду навсегда.
Но хотя бы я попытался.