— Опять на Клязьму? — я не сдержалась, хотя старалась, чтобы голос звучал ровно.
Удочки в прихожей стояли, словно памятник мужскому лукавству. Я еще с вечера заметила: чехол пыльный, катушка заедает, а зять, Олег, наглаживает рубашку так тщательно, будто караси в городском пруду начали оценивать внешний вид рыбаков по пятибалльной шкале.
Моя дочь, Леночка, сидела на кухне, опустив плечи. Под глазами залегли тени, маникюр облупился — верный признак того, что на работе очередной аврал, а дома поддержки нет. Она только махнула рукой, мол, не трогай его, мама, пусть развеется. Развеется он! Знаем мы эти «ветра», дующие в сторону молодых юбок.
Олег вышел из ванной, благоухая одеколоном «Шипр», который Лена подарила ему на двадцать третье февраля.
— Да, Вера Николаевна, клев обещают бешеный, — бодро отрапортовал он, старательно отводя взгляд. — Буду поздно. Ленок, ты не скучай.
Он чмокнул жену в макушку, подхватил свой бутафорский инвентарь и выскользнул за дверь. Лена машинально провела пальцем по обручальному кольцу и потянулась за очередной чашкой крепкого кофе. Что-то острое кольнуло меня под ребрами. Три года в браке, а глаза у дочки уже как у побитой собаки. Нет, думаю, хватит. Пора выводить этого рыболова на чистую воду.
— Я, Леночка, тоже пойду, — соврала я, накидывая плащ. — В аптеку надо, давление скачет.
Выскочила я из подъезда как раз вовремя, чтобы увидеть, как Олег, вместо того чтобы топать к остановке пригородного автобуса, уверенно шагает в сторону центрального парка. Удочки он, хитрец, закинул в багажник старенькой «Лады» соседа, дяди Миши, который вечно ковырялся в моторе у гаражей, и налегке, поправив воротник, прыгнул в маршрутку.
Я — следом. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Неужели правда? Неужели у него есть другая? Леночка ведь работает на двух ставках, ипотеку тянут, а этот...
Маршрутка ползла мучительно долго. Олег вышел в самом центре, у сквера, где обычно гуляют мамочки с детьми и влюбленные парочки. Я держалась поодаль, прячась за широкими спинами прохожих. Он подошел к скамейке у фонтана. Там уже стояла женщина. Молодая, ухоженная, в дорогом пальто. Рядом с ней — коляска, модная такая, бежевая, явно не дешевая.
В ушах зазвенело, перед глазами поплыли красные круги. Значит, не просто интрижка. Значит, семья. Вторая семья! И ребенок! Вот, выходит, куда уходят деньги, которых вечно не хватает Лене. Вот почему он «устает» и вечно пропадает по выходным.
Женщина что-то говорила ему, строго грозя пальцем, потом передала ручку коляски и, даже не поцеловав на прощание, быстро зацокала каблучками в сторону бизнес-центра. Значит, она приехала пораньше, оставила коляску, ждала его. Договорились, значит. Все у них схвачено.
А Олег... Мой зять, который дома лишний раз тарелку не помоет, склонился над коляской, поправил одеяльце и начал нежно ворковать, раскачивая этот транспорт измены.
Я уже не помню, как преодолела эти пятьдесят метров. Ярость придала сил. Подлетела к нему, схватила за рукав куртки и дернула так, что он чуть не опрокинул коляску.
— Ах ты ж подлец! — зашипела я, не заботясь о том, что на нас оборачиваются люди. — Рыбалка, значит? Караси у него? А это что за улов, я тебя спрашиваю?!
Молодая мама с ребенком испуганно отошла в сторону. Пожилая пара на соседней скамейке осуждающе покачала головами.
Олег застыл, смотрел на меня так, будто я материализовалась из воздуха. Лицо его стало белым, как мел. Рот открывает, а звука нет.
— Вера Николаевна... Вы... Откуда? — наконец пролепетал он.
— Откуда надо! — я уже не могла остановиться. — Лена там жилы рвет, света белого не видит, а ты тут с приплодом гуляешь? Совести у тебя нет, негодяй! Чей ребенок? Говори, пока я тебе эти удочки виртуальные об голову не сломала!
Ребенок в коляске завозился и захныкал. Олег испуганно кинулся к малышу, начал качать, шикать.
— Тише, тише, Вера Николаевна, разбудите же! — зашептал он панически.
— Я тебе разбужу! Я тебе так разбужу, что всему городу тошно станет! — я замахнулась сумкой. — Звони Лене! Сейчас же звони и кайся!
— Мама, вы все не так поняли! — кричал зять, уворачиваясь от моей авоськи. — Не мой это ребенок! Не мой!
— А чей же?! Ветром надуло? Или ты теперь волонтер в доме малютки? Не ври мне! Я видела эту особу!
Олег схватил меня за руки, крепко, но осторожно. Секунду молчал, отвернулся, смотрел на фонтан. Потом посмотрел мне в глаза. Вид у него был не виноватый, а какой-то замученный, жалкий.
— Это работа, Вера Николаевна. Работа! — выпалил он.
Я замерла. Сумка медленно опустилась.
— Какая работа? Нянькой, что ли?
— Нянькой, — выдохнул он, отирая пот со лба. — Меня сократили одиннадцатого ноября. С завода поперли, там оптимизация, будь она неладна. Я Лене сказать боялся. Вы же знаете, она нервная, ипотека эта, кредит за ремонт... Думал, найду быстро что-то достойное, а везде либо копейки, либо возраст не тот, либо опыт не подходит.
Он поправил соску малышу, который снова начал кукситься.
— И что? — я все еще не верила, но злость начала отступать, уступая место растерянности.
— Друг помог, Димон. У его начальницы сестра, бизнес-леди, мужа нет, времени нет, а няни сейчас такие пошли — страшно ребенка доверить. Ей нужен был человек надежный, сильный, чтоб и коляску на пятый этаж затащить, если лифт сломается, и с собакой заодно погулять. Она сама приезжает утром, оставляет коляску, уходит на встречи. Я прихожу к назначенному времени, гуляю с малышом часа три-четыре. Платит хорошо, Вера Николаевна, честное слово. Я за эти выходные получаю почти столько же, сколько на заводе за неделю зарабатывал.
Я смотрела на зятя. На его старую куртку, на усталые глаза, на то, как ловко и бережно он укачивает чужого младенца. Вспомнила Лену, которую он в прошлую субботу порадовал «премией» и купил ей витамины.
— А удочки зачем? — спросила я уже тихо, чувствуя, как краска стыда заливает щеки.
— Для отвода глаз, — грустно усмехнулся Олег. — Как я мужикам во дворе скажу, что памперсы меняю? Засмеют. А Лена... Стыдно мне перед ней, Вера Николаевна. Мужик должен мамонтов добывать, а я...
— А ты, значит, семью кормишь, как умеешь, — закончила я за него.
Мы помолчали. Малыш в коляске уснул, смешно причмокивая. Весеннее солнце припекало, и парк вокруг жил своей обычной жизнью, не подозревая, какая драма тут только что разыгралась. Фонтан журчал, и казалось, что вместе с его струями из меня вытекала злость, оставляя только усталость и жалость.
— Тяжело? — кивнула я на коляску.
— Спина отваливается, — признался зять. — Этот карапуз весит будь здоров, да и капризный. Но платят сразу, наличными. Я хотел Ленке на годовщину путевку купить. В санаторий. Ей отдохнуть надо.
В горле у меня встал ком. Я подошла ближе, поправила Олегу воротник, который сбился во время нашей потасовки.
— Дурак ты, Олежка, — сказала я ласково. — Хоть и скрытный. Лена у тебя умная девочка, она бы поняла. А вранье — оно хуже безденежья, оно доверие точит. Я бы выдержала правду от своего мужа. Но ложь — она убивает.
— Боюсь расстроить, — он опустил глаза. — Думал, выкручусь, найду нормальное место, тогда и расскажу. Как героем вернусь.
— Так, рыболов, — скомандовала я, берясь за ручку коляски. — Давай, я покатаю, а ты сбегай вон в тот ларек, купи нам кофе и бутербродов. Я с утра ничего не ела, пока слежку за тобой вела, Штирлиц недоделанный.
Олег расплылся в улыбке — впервые за долгое время искренней и светлой.
— Спасибо, мама, — сказал он просто.
Мы еще часа два гуляли по парку. Я действительно покачала коляску, пока Олег бегал за кофе, и даже помогла ему поменять памперс на складной пеленке прямо на скамейке — руки-то помнят. Потом зашла в аптеку — чтобы не соврать Лене окончательно — купила валерьянки, которая мне, честно говоря, была нужна после таких нервов.
Вечером мы пришли домой почти одновременно — я на десять минут раньше. Удочки так и остались у дяди Миши в гараже. Лена встретила нас в дверях, удивленно переводя взгляд с мужа на меня.
— Мама, ты где пропадала? А ты, Олег... где рыба?
— Рыбы не было, Леночка, — твердо сказала я, проходя на кухню и ставя чайник. — Зато Олег тебе такой сюрприз готовит, что никакая уха не сравнится. Но сначала нам всем надо серьезно поговорить.
Олег напрягся, но я кивнула ему ободряюще.
— Садись, зятек. Рассказывай жене правду.
Я достала пирог, нарезала, поставила на стол. Заварила чай. Села рядом с дочерью и взяла ее за руку.
Олег рассказывал долго, сбивчиво. Про сокращение, про страх, про то, как искал работу и не находил ничего достойного. Про Димона и его связи. Про бизнес-леди с ребенком. Про удочки и мужскую гордость.
Лена слушала молча. Сначала лицо ее было непроницаемым. Потом губы дрогнули. Потом по щекам покатились слезы.
— Дурак, — сказала она наконец, и голос ее сорвался. — Дурак ты, Олег. Я два месяца думала... Я не знала, что думать. Ты стал таким чужим. Я боялась спросить.
Олег вскочил, обнял ее, уткнулся лбом ей в плечо.
— Прости. Прости меня, Ленка. Я хотел как лучше.
— Я бы выдержала правду, — она гладила его по голове, плакала и улыбалась одновременно. — Вранье — вот что меня убивало. Я думала, ты разлюбил. Думала, что я тебе не нужна.
— Ты — мое все, — он поднял голову, посмотрел ей в глаза. — Все, что у меня есть.
Я тихо встала, вышла из кухни. Постояла в коридоре, утирая слезы. Потом вернулась, разлила чай по чашкам.
— Ну что, — сказала я бодро, — давайте думать, как дальше жить. У тебя, Олег, талант к детям открылся. Может, пора и своих заводить? А пока работай, где работается. Вместе, глядишь, и ипотеку вашу быстрее закроем.
Лена смотрела на меня сквозь слезы, но в глазах ее впервые за два месяца зажглась надежда. А Олег обнял ее крепко, прижал к себе, и я поняла: выдюжат. Нормальный он мужик, мой зять. Просто жизнь сейчас такая — крутиться надо. А мы, женщины, если любим, то поймем. Главное — не врать друг другу. Главное — вместе.