Ветер безжалостно трепал капюшон моей куртки, пробираясь холодом под осеннюю ветровку, но я даже не пыталась согреться. Деревянная рейка скамейки, на которой я сидела битый час, казалась ледяной, но идти домой не было никаких сил. Телефон в кармане вибрировал каждые пять минут — мама. Или, как она назвала себя полчаса назад, «женщина, которой ты сломала жизнь».
В ушах до сих пор стоял звон разбитой тарелки. Осколки разлетелись по всей кухне, когда она в сердцах швyrнула её в раковину. Повод был пустяковый — я забыла купить хлеб. Но причина, конечно, была не в хлебе.
— Ненавижу! — её лицо перекосило, губы побелели. — Глаза эти твои, отцовские, смотреть на них не могу! Ведьма! Ты просто ведьма, как и бабка твоя покойная, кровь из меня пьёте! Господи, зачем я тебя только родила...
Я тогда ничего не ответила. Просто молча натянула кроссовки и выскочила в подъезд, пока она продолжала кричать мне в спину про свою загубленную молодость и про то, что я — её крест.
Сейчас, сидя в тёмном сквере, я смотрела на свои руки. Они дрожали. Мне шестнадцать, а в горле стоял ком, который невозможно было проглотить. Куда идти? К подругам? Стыдно. К бабушке по папиной линии? Она живёт в другом городе и знать меня не хочет. Получается, я одна во всём мире. Я несколько раз доставала телефон, начинала набирать Маринкин номер — и стирала. Что я ей скажу? Что мать опять назвала меня ведьмой? Хотелось шагнуть за ограду сквера, в темноту между домами, и идти, пока ноги несут.
— Подвинься-ка, деточка, — раздался скрипучий голос над ухом.
Я вздрогнула. Рядом стояла соседка с первого этажа, грузная тётя Галя, с неизменной хозяйственной сумкой в руках. Она тяжело опустилась на край скамейки, скамейка жалобно скрипнула.
— Чего сидим, сопли морозим? — беззлобно спросила она, доставая из сумки батон. — Мать опять лютует?
Я отвернулась, пытаясь скрыть набухающие слёзы. Весь дом знал. Стены у нас тонкие.
— Она сказала, что жалеет... — голос сорвался на шёпот. — Что я ведьма.
Тётя Галя вздохнула, отломила кусок булки и начала крошить голубям, которые тут же слетелись к ногам.
— Ведьма, говоришь? Ну, это она от бессилия. Знаешь, Ленка, мать твоя — баба несчастная. Она ж когда отца твоего любила, дышать на него боялась. А он ушёл, как только ты родилась. И вот смотрит она на тебя шестнадцать лет, а видит его. Больно ей.
— А мне не больно?! — я резко повернулась к соседке. — Я же не просила меня рожать! Почему я должна быть виноватой только за то, что существую? Я домой не вернусь. Лучше куда угодно, лучше на вокзал...
— Глупости не говори, — отрезала тётя Галя, но голос её стал мягче. — На вокзале тебя никто не ждёт. А мать... Она сейчас там, поди, корвалол пьёт и в окно смотрит. Кричит она не на тебя, дурочка. Она на свою судьбу кричит. А ты просто под руку попадаешься.
Она полезла в карман необъятного пальто и вытащила леденец в яркой обёртке.
— На вот, съешь. Глюкоза мозги прочищает. Тебе, Ленка, сейчас не убегать надо. Убежать проще всего. Тебе надо броню нарастить.
— Какую броню?
— Душевную. Понять, что слова её — это просто шум. Как ветер этот. Неприятно, холодно, но если одеться потеплее — не убьёт. Тебе ещё два года учиться. Поступишь, уедешь в общежитие, начнёшь хоть что-то своё. А сейчас... Не принимай на свой счёт. Она больна своей обидой, понимаешь? Это болезнь. Мать твоя топит тебя, потому что сама захлёбывается. Не давай.
Я развернула леденец. Он был кислым, въедливым, но от этого вкуса вдруг стало немного легче дышать. Я представила маму не как страшного монстра, орущего на кухне, а как ту женщину с фотографии в альбоме — молодую, растерянную, с кульком в руках, которую бросили одну.
— Думаешь, она правда... не ненавидит меня? — тихо спросила я.
— Любит она тебя, как умеет. Криво, косо, больно, но любит, — тётя Галя кряхтя поднялась. — Идём домой. Я как раз блинов напекла. Зайдёшь ко мне сначала, чаю попьём, отогреешься. А потом к матери поднимешься. Не как жертва, а как взрослая. Сможешь?
Я посмотрела на тёмные окна нашей квартиры на третьем этаже. Там горел свет. Я вытерла щёку рукавом. Обида никуда не делась, она всё ещё саднила где-то под рёбрами, но желание исчезнуть пропало. Тётя Галя права. У меня есть цель — выучиться и стать самостоятельной. И я не позволю чужой боли сломать меня, даже если эта боль — материнская.
— С блинами я люблю, — выдохнула я, поднимаясь с ледяной скамейки.
Мы пошли к подъезду. Ветер всё так же бил в лицо, но теперь я просто застегнула куртку до самого подбородка.
У подъезда тётя Галя полезла в сумку за ключами, а я машинально подняла голову. На третьем этаже распахнулось окно, и мама высунулась наружу, вглядываясь в темноту. Лицо её было бледным, глаза — красными. Она увидела меня, и я увидела, как у неё дёрнулись губы. Она что-то крикнула, но ветер унёс слова.
Тётя Галя тронула меня за плечо:
— Ну что, пойдёшь сразу к ней?
Я постояла ещё секунду, глядя вверх. Мама не отходила от окна. Ждала.
— Нет, — сказала я тихо. — Сначала к вам. Пусть ещё посидит у окна. Пусть подумает.
Тётя Галя хмыкнула:
— Вот это правильно. Броня, значит, уже растёт.
Мы вошли в подъезд. Окно наверху захлопнулось. Я не оглянулась.
Спасибо за прочтение👍