— Сколько раз повторять — я не ем перловку! — Глеб с грохотом отодвинул тарелку, и она чуть не опрокинулась на край стола. — Ты специально издеваешься или правда тупая?
Нина стояла у плиты, помешивая что-то в сковороде. Рука двигалась автоматически — круг за кругом, круг за кругом. Не оборачивалась. Знала — сейчас начнётся. Как всегда после его визитов к матери.
— Я спрашиваю тебя! — голос стал громче.
— Гречка закончилась, — ответила она ровно. — Сказала же утром — нужно в магазин.
— А ты для чего здесь целый день сидишь? — Он вскочил, подошёл ближе. — На диване лежишь, сериалы смотришь? Я вкалываю с утра до ночи, а ты элементарно до магазина дойти не можешь!
Она наконец обернулась. Посмотрела на него — красное лицо, сжатые кулаки, этот знакомый прищур. Пять лет назад он совсем другим был. Цветы дарил по вторникам, просто так. Читал ей вслух стихи на кухне. Называл солнышком.
— Я была на работе до шести, — сказала Нина тихо. — Магазины закрылись.
— Работала она! — он фыркнул. — Ты называешь работой эту свою халтуру в библиотеке? За копейки книжки раскладываешь и думаешь, что кормилица? Вот мама моя — настоящая работница!
Мама. Всегда мама. Светлана Фёдоровна, с её идеально уложенными волосами, с маникюром цвета бордо, с вечным недовольным прищуром. Та самая женщина, которая при первой встрече окинула Нину взглядом с головы до ног и процедила: «Ну что ж, сынок, твоё право. Только не жди, что я буду нянчиться с твоими ошибками».
— И смотри, вот хоть раз ещё скажешь плохое слова про мою мать, вылетишь из дома, как стрела! — рявкнул Глеб, вскакивая со стула. — Лучше иди еду готовь, неряха!
Нина отвернулась к окну. За стеклом медленно опускались вечерние сумерки, фонари один за другим зажигались вдоль улицы. Где-то там, в этом городе, жили люди, которые приходили домой и радовались ужину. Которые обнимались на кухне и смеялись над глупостями. Которые не взвешивали каждое слово на весах чужого настроения.
— Я приготовлю что-нибудь другое, — она сама не узнала свой голос. Такой чужой, безжизненный.
Глеб уже успел схватить куртку с вешалки.
— Я передумал! Сейчас поеду к матери — она хоть накормит нормально! А ты тоже готовь, хватит уже халяву давить! — Он хлопнул дверью так, что задрожали рамки с фотографиями на стене.
Нина осталась одна на кухне. Суп в кастрюле остывал, по скатерти расползалось жирное пятно, а она всё стояла у окна и смотрела на отражение в тёмном стекле. Худое лицо, растрёпанные волосы, старая домашняя кофта с вытянутыми рукавами. Когда она успела стать такой?
Телефон завибрировал на столе. Пришло сообщение: «Нина, это Ярослав. Нам нужно встретиться. Срочно. Это касается Глеба».
Ярослав. Она не слышала это имя три года. С того самого дня, когда Глеб устроил скандал и запретил ей общаться с братом. «Он неудачник и алкоголик, — тогда сказал муж. — Не смей его даже в дом пускать». Нина тогда послушалась. Как всегда послушалась.
Пальцы сами набрали ответ: «Где?»
«Кофейня на Пушкинской, через час. Приезжай одна».
Она посмотрела на часы. Глеб вернётся нескоро — обычно у матери он просиживал до полуночи, слушая бесконечные жалобы на жизнь и на неблагодарных невесток. У неё было время.
Нина быстро переоделась, накинула пальто и выскользнула из квартиры. На лестничной площадке пахло капустой и кошками — вечный запах их подъезда, въевшийся в стены за десятилетия. Лифт традиционно не работал, и она сбежала вниз по ступенькам, чувствуя, как колотится сердце.
Улица встретила её сыростью и гулом машин. Нина шла быстро, почти бежала к остановке. Автобус подъехал через пять минут, и она забралась внутрь, протиснувшись мимо старушки с авоськой.
Мимо плыл город за окном — знакомые дома, магазины, перекрёстки. Сколько раз она проезжала этим маршрутом? Сотни. Тысячи. На работу, с работы, в поликлинику, в магазин. Всё по кругу, по накатанной колее.
Кофейня оказалась почти пустой. За угловым столиком сидел Ярослав — постаревший, осунувшийся, но всё с теми же добрыми глазами. Он встал, когда увидел её.
— Ниночка, — он обнял её, и она вдруг почувствовала, как горло сжимает от слёз. Когда последний раз её кто-то обнимал просто так, без требований и упрёков?
— Что случилось? — она села напротив, сжимая в руках холодную чашку с капучино, которую он успел ей заказать.
Ярослав помолчал, глядя в окно.
— Твой муж... он изменяет тебе.
Слова повисли в воздухе. Нина моргнула, не сразу поняв, что услышала.
— Что?
— Нина, я видел их вместе. Уже несколько месяцев. Она приходит к нему в офис, они вместе обедают, он возит её на машине. — Ярослав достал телефон, пролистал галерею. — Смотри.
На экране — фотография. Глеб выходит из ресторана, обнимая за талию молодую женщину в красном платье. Смеётся. Именно так он когда-то смеялся с Ниной.
— Когда это? — голос её дрогнул.
— Позавчера. Но это не первый раз, поверь. Я случайно увидел их месяц назад у торгового центра. Сначала подумал — может, коллега. Но потом начал замечать. Они встречаются постоянно. — Он отложил телефон. — Извини, что сразу не сказал. Не знал, как ты отреагируешь.
Нина смотрела на фото. Женщина была молодой, ухоженной, с длинными волосами и яркой помадой. Всё то, чем она сама перестала быть. Некогда было — работа, дом, постоянные придирки Глеба. Когда она последний раз покупала себе новое платье? Года два назад?
— А его мать? Светлана Фёдоровна... она знает?
Ярослав криво усмехнулся.
— Знает и одобряет. Видел их вместе в кафе — втроём сидели, мило беседовали. Думаю, мамочка сама всё это и устроила. Ты ведь знаешь, как она к тебе относится.
Кусочки мозаики начали складываться. Внезапные задержки на работе последние месяцы. Новый одеколон, который он начал использовать. Телефон, который теперь всегда с паролем. А она — слепая, доверчивая — верила каждому его слову.
— Кто она? — прошептала Нина.
— Её зовут Регина. Работает в соседнем офисе, кажется, менеджер по продажам. Я навёл справки. — Ярослав наклонился ближе. — Нина, тебе нужно уходить от него. Пока он сам тебя не выставил. Я видел, как ты изменилась за эти годы. Ты стала... тенью самой себя.
Она молчала. В голове проносились обрывки воспоминаний. Как Глеб кричал на неё из-за недосоленного супа. Как запретил видеться с подругами — «они плохо на тебя влияют». Как заставил уволиться с прежней работы, где платили хорошо — «я мужчина, я должен зарабатывать». А потом устроил в эту библиотеку, где копейки, «чтобы хоть чем-то занималась».
— Что мне делать? — прошептала Нина.
— Уходи. Завтра же. Я снял тебе комнату у знакомых, на окраине. Там переждёшь, пока разберёшься с мыслями. Потом поможем тебе найти нормальную работу, поставим на ноги. Но уходить нужно сейчас, пока он не понял, что ты всё знаешь.
Нина смотрела на экран телефона, где всё ещё горела фотография её мужа с другой женщиной. Такая простая картинка, а в ней — конец. Конец иллюзиям, надеждам, что всё ещё наладится. Но разве это можно было назвать жизнью? Пять лет страха, унижений и оскорблений!
— Хорошо, — она подняла глаза на брата. — Я уйду.
Когда Нина вернулась домой в десять вечера, Глеба всё ещё не было. Квартира встретила её тишиной и темнотой. Она включила свет на кухне, и её взгляд упал на кастрюлю с остывшим супом.
Методично, не спеша, она начала собирать вещи. Документы, одежда, фотографии родителей, несколько книг. Всё поместилось в один чемодан. Оказалось, что за семь лет совместной жизни у неё не накопилось ничего своего. Всё было его — квартира, мебель, даже посуда.
В полночь она услышала звук ключа в замке. Глеб вернулся навеселе, напевая что-то себе под нос. Он прошёл мимо неё на кухню, даже не взглянув.
— Ну что, готова извиниться? — бросил он через плечо.
Нина стояла в коридоре с чемоданом в руке.
— Я ухожу.
Он обернулся. На лице мелькнуло удивление, потом — насмешка.
— Да ладно? И куда же ты пойдёшь, умница? У тебя даже денег нет.
— Найду, — она шагнула к двери.
— Стой! — его голос стал жёстким. — Ты никуда не уйдёшь. Понятно?
Но она уже открыла дверь. Последнее, что увидела — его лицо, искажённое яростью. Последнее, что услышала — его крик: «Ты ещё пожалеешь!»
А потом — лестница, улица, ночной город, и впервые за семь лет — ощущение, что она дышит полной грудью.
Две недели Нина прожила в съёмной комнате на окраине. Маленькая, с облупившимися обоями, но своя. Никто не кричал, не швырял тарелки, не говорил, какая она бестолковая. Она устроилась на вторую работу — по вечерам убирала в офисном центре. Деньги небольшие, но хоть что-то.
Ярослав заходил каждые два дня, приносил продукты, уговаривал не сдаваться. А она молчала, смотрела в окно и думала — что дальше? В тридцать два года начинать всё с нуля?
На третью неделю позвонил Глеб. Голос был странный — то ли пьяный, то ли просто усталый.
— Нина, вернись. Давай поговорим нормально.
Она положила трубку, не ответив. Он звонил ещё три раза. Потом прислал сообщение: «Мне плохо без тебя. Я изменился. Дай шанс».
Через день Ярослав сообщил новость:
— Он привёл её к себе. Ту самую, Регину. Видел своими глазами — вечером заходили вместе, с сумками.
Нина сидела на краю кровати, сжимая телефон. Значит, так. Даже не дождался развода. Просто заменил одну на другую, как сломанную вещь.
— Нина, — Ярослав присел рядом. — Ты же помнишь, что квартира оформлена на тебя? Твоя бабушка оставила её в наследство. Вы просто жили там вместе, но по документам — это твоё жильё.
Она вздрогнула. Господи, как она могла забыть? Пять лет назад, когда бабушка умерла, однушка на четвёртом этаже досталась ей. Глеб тогда только переехал, говорил, что временно, пока не найдут что-то побольше. А потом как-то само собой получилось, что он остался. Стал хозяйничать, распоряжаться, будто это его территория.
— Он не имеет права пускать туда кого-то без твоего согласия, — продолжал брат. — Можешь выгнать их обоих. Юридически квартира твоя.
Нина встала, подошла к окну. За стеклом моросил дождь, серый и унылый.
— Я боюсь, — призналась она тихо.
— А я с тобой, — Ярослав положил руку ей на плечо. — Пойдём завтра. Спокойно, по закону. Это твой дом, Нина.
Месяц прошёл быстро. За этот месяц Глеб успел напиться до состояния, когда перестал ходить на работу. Регина звонила Нине дважды — сначала угрожала, потом умоляла забрать его обратно. «Он не вылезает из бутылки! Я не могу его успокоить! Думала, он успешный, а он просто пьяница!»
Нина слушала и удивлялась, как быстро всё рухнуло. Оказалось, без неё Глеб не справлялся ни с чем. Не мог приготовить ужин, постирать рубашки, вовремя проснуться. Регина продержалась три недели, а потом просто съехала, оставив его одного.
Когда Нина наконец решилась вернуться в квартиру, её встретил кошмар. Гора немытой посуды в раковине, бутылки на полу, грязное бельё, разбросанное по комнате. Глеб лежал на диване в мятой футболке, от него несло перегаром.
— Ты пришла, — он поднял голову, и Нина увидела его глаза — красные, опухшие. — Я знал, что ты вернёшься.
— Я пришла за своей квартирой, — сказала она твёрдо. — Это моё жильё. И я хочу, чтобы ты съехал.
Он засмеялся — злобно, надрывно.
— Съехал? Ты серьёзно? Куда я пойду?
— Это не мои проблемы. У тебя есть мать, есть друзья. Или к Регине вернись — вы так мило смотрелись на фотографиях.
Лицо его исказилось.
— Она бросила меня! Эта дрянь просто ушла, когда я... — он не договорил, отвернулся.
— Когда ты начал пить? — закончила за него Нина. — Забавно. Ровно то, что ты делал со мной все эти годы — унижал, орал, а потом ждал, что я останусь. Только я осталась. А она — нет.
Он вскочил с дивана, пошатнулся.
— Ещё хоть слово плохое скажешь про мою мать, вылетишь из дома, как стрела! — прокричал он, и Нина поняла, что он просто повторяет старые фразы, не понимая, что всё изменилось.
— Это мой дом, — она достала телефон, набрала номер. — Ярослав, можешь подойти? Мне нужна помощь.
Глеб попятился.
— Ты не посмеешь меня выгнать. Я муж! Я здесь пять лет живу!
— Жил, — поправила его Нина. — На моей территории, в моей квартире. А теперь всё кончено.
Ярослав пришёл через десять минут вместе с участковым. Документы на квартиру были в порядке — собственность Нины, никаких прав у Глеба. Он кричал, угрожал, даже пытался ударить брата, но участковый быстро поставил его на место.
— Собирайте вещи, гражданин. У вас два часа.
Нина стояла у окна и смотрела, как Глеб запихивает одежду в старый рюкзак. Руки у него дрожали, лицо было серым. Он постарел за этот месяц — будто лет на десять сразу.
— Пожалеешь, — бросил он, выходя. — Ты ещё ко мне приползёшь.
Дверь захлопнулась. Нина прислонилась к стене, закрыла глаза. Тишина. Впервые за пять лет — настоящая, глубокая тишина.
— Ты молодец, — Ярослав обнял её за плечи. — Самое сложное позади.
Она кивнула, не в силах говорить.
Три месяца спустя Нина стояла на той же кухне, но квартира была неузнаваема. Свежий ремонт, новые занавески, цветы на подоконнике. Она устроилась на нормальную работу в издательство, платили прилично. По вечерам читала книги, встречалась с подругами, которых не видела годами.
Ярослав забежал с тортом — праздновать её новую должность.
— Кстати, — он поставил коробку на стол. — Видел недавно Глеба. У вокзала сидел, мелочь просил у прохожих.
Нина замерла.
— Он... совсем опустился?
— Похоже на то. Мать отказалась его брать — сказала, что не будет терпеть алкоголика. Регина вообще номер сменила. Работу он потерял ещё месяц назад.
Она молчала, глядя в окно. Часть её — та самая, которая пять лет терпела и прощала — хотела позвонить, помочь. Но другая часть, новая и сильная, помнила все унижения, все оскорбления, все годы, когда она была никем.
— Он сам выбрал этот путь, — сказала она наконец. — Я больше не отвечаю за его жизнь.
Ярослав кивнул.
— Правильно. Теперь думай о себе.
Нина разрезала торт, разлила чай по чашкам. За окном садилось солнце, окрашивая небо в розовый и золотой. Впервые за долгое время она почувствовала — это и есть счастье. Простое, тихое, без драм и скандалов.
Её квартира. Её жизнь. Её выбор.
И никто больше не смел отнять это у неё.