Тайна, тяжёлая и чёрная, как уральская глина, легла на душу Марье камнем. Каждую ночь ей снились обрывки подслушанного разговора: «пять мешков», «полночь», «немецкий пистолет». Она проснулась в холодном поту, понимая, что её молчание куплено мукой, а в тихом селе зреет предательство страшнее, чем на самой дальней линии фронта...
Январь 1942 года пришёл с такими морозами, что, казалось, застывал не только воздух, но и время. Ртуть в термометре у сельсовета упала за отметку в сорок пять градусов и, как шутили мужики, «умерла от разрыва сердца». В такую стужу жизнь в селе замирала. Школу закрыли — дети не могли дойти, чернила замерзали в чернильницах. Даже в швейной работы встали: иглы ломались о закоченевшую ткань, пальцы не слушались.
Но остановиться совсем было нельзя. Надо было кормить скот, топить печи, носить воду. И ждать вестей. Все ждали вестей.
Марья сидела у печки и штопала Петровы валенки — подошва стёрлась почти насквозь. В доме было тихо. Мишка, завёрнутый в старое одеяло, дремал на лежанке. Пётр ушёл в контору — его всё-таки уговорили помогать два раза в неделю, после долгих уговоров Агафьи: «Голод не тётка, Петька. Мука нужна». Мальчик согласился с мрачным видом, поставив условие: только арифметику, только цифры. Никаких разговоров.
Агафья была на ферме — коровы не знали о войне и морозе, их надо было доить, поить, убирать навоз. Старуха возвращалась такой усталой, что еле ноги волочила, но ни на что не жаловалась.
Вдруг в сенях скрипнула дверь, хлопнула от ветра, послышались тяжёлые, неуверенные шаги. Марья насторожилась. Это не была походка ни Агафьи, ни Петра. Она отложила валенок, взяла со стола ухват — на всякий случай.
В дверь кухни, облепленную изнутри инеем, вошёл человек. Высокий, очень худой, в драном полушубке и огромных, не по размеру, валенках. Лицо обморожено, щёки покрыты синеватыми пятнами, глаза ввалились и горели лихорадочным блеском. Он шатался, держась за косяк.
— Хлебушка… ради Христа… — прохрипел он.
Марья вскочила, ухват выпал из её рук. Она узнала этого человека. Не по имени — она никогда его не видела. Но она узнала его по описанию, по тому, что слышала в конторе. Длинное драповое пальто теперь заменено на рваный полушубок, кепки не было, но это был он. Тот самый, кто договаривался с Бушуевым о пяти мешках и немецком пистолете.
Сердце у Марьи упало в пятки, потом взметнулось в горло. Он жив. Тот, второго участника облавы убили, но этот уцелел. И теперь он здесь. В её доме.
Испуг длился всего мгновение. Потом вступил инстинкт — сначала матери, потом человека, который сам балансирует на грани. Этот несчастный, замороженный человек был опасен, но в данный момент он просто умирал от голода и холода.
— Садись, — тихо сказала она, указывая на лавку у печи. — Садись, грейся.
Человек, не говоря ни слова, повалился на лавку. Его тело бил крупный озноб. Марья налила в жестяную кружку тёплой воды из самовара, сунула ему в руки.
— Пей. Не быстро.
Пока он пил, с жадностью, давясь, она быстро сообразила, что делать. Пустить его остаться — невозможно. Кто-то мог увидеть. Мог донести Бушуеву. Но и выгнать сейчас — значит, обречь на верную смерть. Да и не поднялась бы у неё рука.
Он допил воду, поставил кружку, и его взгляд, чуть более осмысленный, упал на неё.
— Спасибо… — голос его был хриплым, сорванным. — Я… я не местный. С пути сбился. До станции шёл… замёрз.
Он лгал. И лгал плохо. Но Марья сделала вид, что поверила.
— Откуда будешь?
— Из… из города. Из Молотова. Работал на заводе. Похоронку получил… на жену. Решил на фронт пробиться, добровольцем. Документы потерял…
Очередная неуклюжая ложь. Доброволец зимой 42-го через глухое уральское село? Но Марья кивнула.
— Погреться погрейся. Я тебе… лепёшку дам. И иди. У нас тут… неспокойно. Милиция недавно облаву проводила.
При этих словах человек вздрогнул всем телом. Его глаза метнулись к двери, потом обратно к Марье. В них мелькнул животный страх, а затем — подозрительность.
— Облаву? На кого?
— На спекулянтов, говорят. Двоих взяли. В лесу.
Он закрыл глаза, и его лицо исказилось гримасой боли или ненависти. Он что-то прошептал, но Марья не разобрала.
— Ты их… не видала? Тех, кого взяли? — спросил он, не открывая глаз.
— Нет. Одного, слышно, при задержании убили.
Человек резко, судорожно вздохнул. Потом медленно открыл глаза. В них уже не было тумана. Была холодная, отчаянная ясность.
— Убили… Значит, Витька… — Он провёл ладонью по лицу. — Баба, как тебя? Марья, говоришь? Слушай. Ты меня не выдавай. Ты меня сейчас спасла — не дай погибнуть дальше. Мне надо… мне надо уйти. Далеко. Но сил нет. Денька бы перекантоваться. В тепле. Хоть в сенях. Я тебе потом… я всё отработаю.
Марья покачала головой.
— Нельзя. У меня дети. Свекровь. Если найдут тебя здесь… нас всех под расстрел. Ты же понимаешь.
Он понимал. По его лицу было видно, что понимает слишком хорошо.
— Один день… Ночью уйду. Слово даю.
— И куда ты пойдёшь? В такую стужу? Ты до леса не дойдёшь.
— А здесь меня найдут. Или Бушуев сдаст, как Витьку сдал. — Он произнёс имя председателя с такой лютой ненавистью, что Марья отшатнулась. Значит, он знал, кто его предал.
Тишину в избе нарушил сонный лепет Мишки. Марья автоматически повернулась к лежанке, поправила на мальчике одеяло. Когда она обернулась обратно, то увидела, как незнакомец смотрит на спящего ребёнка. Взгляд его был странным — то ли голодным, то ли печальным.
— У самого двое было, — глухо сказал он. — В Ленинграде. В блокаде. Оба… оба в декабре померли. Жена — ещё раньше. От бомбёжки.
Сказал ли он правду? Марья не знала. Но в его голосе звучала такая безысходная боль, что сомневаться не хотелось.
— Как звать-то тебя? — спросила она, сама не зная, зачем.
Он помолчал.
— Григорий. Можно — Гриша.
Марья вздохнула. Решение созрело в ней внезапно, импульсивно, вопреки всем голосам разума, кричавшим об опасности.
— Ладно. Останешься. До завтра. В сенях, в дальнем углу, за дровами. Я постелю тебе старый тулуп. Но тихо. И если кто — хоть шорох — ты уходишь сразу. Понимаешь?
Григорий кивнул, и в его глазах блеснула слабая искра надежды.
— Понимаю. Спасибо, Марья. Не забуду.
Она быстро нарезала ему две лепёшки из последнего припаса, дала кружку снега, чтобы запил. Потом вывела в сени, в самый тёмный, холодный угол, где лежала сложенная горкой берёзовая кора и старый, дырявый тулуп Агафьина покойного мужа. Это было лучше, чем смерть в сугробе.
Вернувшись в избу, она села на лавку и поняла, что дрожит как в лихорадке. Что она наделала? Укрывает преступника. Спекулянта. А может, и дезертира. За это — тюрьма. Или хуже. А если Бушуев узнает? Он ведь уже убил одного, чтобы замести следы. Не задумается убить и её, и детей, и эту несчастную беглую душу.
Но выгнать его сейчас она уже не могла. Совесть не позволяла. И ещё было что-то… Какое-то странное чувство, будто судьба свела её с этим Григорием не просто так. Он был живым свидетелем преступлений Бушуева. Он мог знать то, чего не знала она.
Вечером, когда вернулись Агафья и Пётр, Марья, помогая свекрови раздеться, тихо, скороговоркой, пока Пётр возился с валенками, рассказала обо всём.
Агафья замерла. Её лицо стало похоже на ледяную маску.
— Где он?
— В сенях, за дровами.
— Дура! — прошипела Агафья так тихо, что только Марья услышала. — Безумная дура! Тебя сейчас всей семьёй под расстрел! Ты знаешь, кто он?
— Знаю. Тот, кто с Бушуевым дела имел. Его напарника убили.
— И ты его в дом взяла? Мать ты моя…
— Я не могла, свекровушка! Он умирал! И… и он про детей говорил. Про Ленинград…
— Все они про детей говорят, когда приспичит! — Агафья с силой поставила на стол глиняную миску. Но гнев её был недолог. Она всегда умела быстро оценивать обстановку и принимать неизбежное. — Ладно. Дело сделано. Теперь надо думать, как его убрать. И чтобы ни духу не было.
Она задумалась, её острый ум работал.
— Ночью его не выпнешь — замёрзнет, и труп на пороге найдём. Значит, надо до утра. Утром, чуть свет, Пётр пусть ведёт его к старой заимке Сидоровых. Та, что в ельнике за речкой. Там зимой никто не бывает. Пусть там отсиживается, пока силы не соберёт. У нас там кое-какие припасы спрятаны — с прошлого года картошка, банка солёных грибов. Хватит на несколько дней.
— А Пётр? — испуганно спросила Марья. — Вовлекать мальчика?
— Петька уже не мальчик. Он больше мужик, чем иные с бородой. Ему можно доверить. И он проберётся незаметно, знает все тропы. — Агафья посмотрела на Марью строго. — Но это в последний раз. Никакой благотворительности. Наш долг — выжить самим. Поняла?
Марья кивнула. План был рискованным, но другим выхода не было.
Ночью Марья почти не спала. Она прислушивалась к каждому шороху в сенях. Ей чудились шаги на улице, стук в дверь. Она вставала, подходила к окну, вглядывалась в непроглядную тьму, расчерченную летящим снегом.
Под утро, когда стужа была особенно жестока, она услышала, как Агафья тихо будит Петра. Слышала их шёпот за занавеской. Потом шаги Петра в сенях. Приглушённый мужской голос. Скрип двери. Тишина.
Они ушли.
Марья встала, подошла к печке, стала растапливать её. Руки дрожали. Она молилась — не Богу, в которого верила с детства, а какой-то безликой силе справедливости, — чтобы Пётр вернулся целым и невредимым. Чтобы их не заметили.
Прошёл час. Два. Рассвет был хмурым, свинцовым. И вот скрипнула дверь. Вошёл Пётр, весь белый от инея, но глаза его горели.
— Всё, — коротко сказал он. — Довёл. Отдал ему мешок с картошкой и грибами. Сказал, чтоб сидел тихо, огня не разводил. Он… он тебе спасибо велел сказать. И это передать.
Пётр протянул матери маленький, грязный, свёрнутый в несколько раз клочок бумаги.
— Сказал, только тебе. И чтобы никому не показывала.
Сердце Марьи ёкнуло. Она взяла бумажку, сунула её в карман. Весь день она ждала момента, когда останется одна. Это случилось только вечером, когда Агафья ушла на ферму, Пётр делал уроки, а Мишка заснул.
Забившись в самый тёмный угол, за печку, она развернула бумажку. Почерк был неровный, торопливый, чернила — синие, химические, не чернила, а что-то другое.
«Марья. Если читаешь это, значит, я ушёл, а твой сын — молодец. Спасибо за жизнь. Возможно, я тебе ещё пригожусь. Знаю про Бушуева много. Он не просто вор. Он связан с людьми из города, которые скупают не только продукты, но и информацию. Про колхозы, про дороги, про настроения. Может, и не сам знает, кому передаёт. Витек (тот, что убит) слышал, как он по телефону говорил странные вещи — цифры, клички. «Мороз», «Пурга». Будь осторожна. У него есть бумаги. Спрятаны. Не в конторе. Ищи, если сможешь. Если что — я у старой мельницы, на излучине. Оставляй знак — три ветки берёзы, сложенные кольцом у большого камня. Григорий.»
Марья прочитала записку, потом ещё раз. Пальцы её похолодели. В голове всё смешалось: страх, ужас, и вдруг — слабая, робкая надежда. Не просто спекуляция. Шпионаж? Диверсия? В военное время за это — однозначный расстрел. И Бушуев замешан в этом? Или его просто используют?
И «бумаги». Какие бумаги? Где они?
Она подошла к печке, хотела сунуть записку в огонь, но остановилась. Нет. Это уже не просто её тайные заметки. Это свидетельство. Прямое, от живого человека. Она сложила бумажку вчетверо, спрятала её в жестяную коробку с письмами Ильи, под самый низ. Пусть лежит.
Теперь у неё был сообщник. Точнее, свидетель, находящийся в бегах. И был намёк на разгадку. «Бумаги». Она должна была найти их. Но как? Где искать? И что будет, если Бушуев поймает её на этом?
В окно стучал колючий снег. Метель разыгрывалась не на шутку. Где-то там, в старой мельнице на излучине, мёрз человек по имени Григорий, потерявший всё. А где-то на фронте, в окопах, мёрз её Илья, защищая страну от таких, как Бушуев, и не подозревая, какая битва идёт у него дома.
Марья подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Война была везде. И её линия фронта теперь проходила через её собственную душу, через порог её дома, через тайник под половицей и через тёмный лес, где скрывался беглец. Она больше не могла просто ждать и бояться. Тихое знание должно было превратиться в действие. Но как начать? С чего?
Ответ пришёл неожиданно. Через три дня в село пришла ещё одна весть с фронта. Не радостная. Убит Фёдор Новиков, муж той самой Анфисы Петровой, которая угощала леденцами и вербовала Марью. Пришла похоронка.
И в поведении Анфисы что-то надломилось. Исчезла её сладкая, надменная уверенность. Она ходила по селу с опухшим от слёз лицом, и женщины, которые раньше её сторонились, теперь жалели. Даже Бушуев, встретив её у колодца, как рассказывали, снял шапку и что-то сказал, глядя в землю.
Марья, увидев Анфису в таком состоянии, испытала странное чувство. Не злорадство — нет. А скорее, понимание, что все они, и Анфиса в том числе, — пешки в одной большой, чудовищной игре. И что горе может сломать любую стену, даже стену страха и подлости.
Возможно, теперь, когда Анфиса потеряла мужа, в ней что-то изменится. Возможно, она перестанет быть слепым орудием Бушуева. А возможно, станет ещё опаснее, ища утешения в той единственной власти, которая у неё осталась — в близости к председателю.
Но это была уже новая страница. А пока что Марья знала: она должна найти те самые «бумаги». И первым шагом к этому должно стать самое опасное — проникнуть в логово зверя. В дом самого Никифора Бушуева.
***
Решение найти бумаги созрело в Марье не как порыв отчаяния, а как холодный, выверенный вывод. Она больше не могла быть пассивной жертвой обстоятельств. Записка Григория, спрятанная вместе с письмами Ильи, жгла карман. «Бумаги». Это слово стало навязчивой идеей, ключом, который, возможно, отопрёт клетку страха.
Но как попасть в дом Бушуева? Он жил в том самом кирпичном двухэтажном доме, бывшем купеческом, один, если не считать редких визитов той самой Анфисы Петровой. Жена его умерла ещё до войны, дети разъехались. Дом был крепостью, и чужаков туда не пускали.
Помощь пришла оттуда, откуда Марья не ждала. От самой Анфисы.
Похоронка на мужа сломала что-то в этой женщине. Надменность исчезла, сменившись тупой, апатичной скорбью. Она перестала красить губы свекольным соком, волосы собраны в небрежный пучок, ходила в том же потёртом ватнике, что и все. На неё было жалко смотреть, даже учитывая всё прежнее неприятие.
И вот однажды, выйдя из колодца с двумя тяжёлыми вёдрами, Марья увидела, как Анфиса, сидя на заснеженном крыльце своего дома, просто смотрит в пустоту. Вёдра выскользнули у неё из ослабевших рук, вода расплескалась, образуя на снегу тёмное, уродливое пятно. Анфиса даже не пошевелилась.
Марья, сама не понимая почему, подошла. Поставила свои вёдра.
— Анфиса… Давай я помогу.
Та подняла на неё опухшие, красные глаза. Взгляд был пустым.
— Зачем? Всё равно. Всё равно ничего не нужно.
— Детей-то покормить надо. У тебя трое.
При слове «дети» в глазах Анфисы что-то дрогнуло. Она медленно, как старуха, поднялась.
— Голодные… Да, голодные. А я… я ничего не могу.
— Могу помочь принести. Или… или по хозяйству что сделать. У тебя сил нет сейчас.
Анфиса смотрела на неё с немым удивлением, будто видя впервые.
— Ты… ты же меня не любишь, Марья. Все меня не любят.
Марья не стала лгать. Кивнула.
— Да. Не любила. Но горе — оно общее сейчас. Все мы ждём. И каждая боится получить ту же бумажку.
Слёзы медленно потекли по щекам Анфисы. Она не вытирала их.
— Заходи, если хочешь. В доме холодно. Печь истопить не могу.
Марья зашла. Дом Анфисы, всегда такой чистый и ухоженный, теперь был в запустении. Посуда не мыта, пол не подметён, печь холодная. В углу на кровати сидели двое её младших детей, закутанные в одеяло, смотрели испуганно. Старшая, девочка лет десяти, пыталась растопить печку щепочками, но у неё плохо получалось.
Марья, не говоря ни слова, взяла дело в свои руки. Принесла воды, растопила печь, подмела пол, накормила детей тёплой картошкой, которую принесла из своего запаса. Анфиса сидела и смотрела, как будто всё это происходило не с ней.
И когда в доме стало тепло и немного уютнее, Анфиса вдруг заговорила. Говорила тихо, монотонно, глядя в огонь.
— Он мне писал, Федя. За неделю до… до этого. Писал, что очень устал. Что снарядов у них нет, что немцы бьют и бьют. Просил беречь детей. А я… а я тут с Бушуевым… — Она сжала кулаки так, что побелели костяшки. — Я думала, я детям лучшую долю устраиваю. Лишний паёк, сахар… А он… он, наверное, там голодный и холодный был. И я его предала. Ещё до смерти предала.
Марья молчала. Любое слово сейчас могло разрушить хрупкое доверие.
— Он всё знал, — продолжала Анфиса. — Бушуев. Использовал. Говорил: «Тебе надо детей кормить, а мне — отчёты перед районом защищать. Помогай мне, я тебе помогу». А помощь его… она липкая. Как смола. Пристанешь — не отлипнешь.
Она подняла на Марью мокрые от слёз глаза.
— Ты права была, что не пошла у меня на поводу. Умнее меня оказалась.
— Не умнее, — тихо сказала Марья. — Просто страшно было.
— И сейчас страшно?
— Сейчас… сейчас уже по-другому. Когда знаешь, что есть что-то хуже страха.
Анфиса долго смотрела на неё, словно что-то оценивая. Потом встала, подошла к комоду, достала из потайного ящичка небольшую связку сушёных яблок. Положила перед Марьей.
— На. Детям своим. За помощь.
— Не надо, Анфиса, у тебя самой…
— Бери! — голос Анфисы вдруг сорвался, в нём прозвучала прежняя властность, но тут же погас. — Пожалуйста, бери. Мне… мне легче будет.
Марья взяла. И в этот момент родился план. Рискованный, почти безумный.
— Анфиса… а ты часто у… у Никифора Игнатьевича бываешь сейчас?
Та насторожилась.
— А тебе зачем?
— Я… я слышала, он книжки разные имеет. Газеты старые. А Пете моему для учёбы нужно. Реферат писать. Про… про сельское хозяйство до революции. Может, у него в доме что есть в запасниках. — Марья сглотнула, чувствуя, как на лбу выступает холодный пот. Ложь давалась ей тяжело. — Не могла бы ты… ну, попросить за меня? Чтобы он пустил меня поискать? Или сама посмотреть?
Анфиса смотрела на неё с недоверием.
— Книжки… Сейчас, в войну, книжки. Странная ты, Марья.
— Учёба же не отменяется. Пете светлая голова, учительница говорит, в институт надо будет поступать после войны. — Это была уже не совсем ложь. Марья действительно лелеяла эту мечту для сына.
Анфиса пожала плечами.
— Не знаю. Он сейчас… он сейчас ко мне не очень. С тех пор как Федя… Он как будто сторонится. Чувствует, наверное, что я для него теперь обуза, а не помощница.
— Но попробовать можно? — настаивала Марья, стараясь, чтобы в голосе не звучало отчаяние. — Ты же можешь сказать, что я тебе помогала. По-соседски.
Долгая пауза. Потом Анфиса кивнула.
— Ладно. Попробую. Завтра, если встречу. Но не обещаю ничего.
На следующий день, вернувшись с швейной, Марья застала у своего дома Анфису. Та была взволнована.
— Говорила. Сначала буркнул, мол, не до книг сейчас. Потом, когда я сказала, что ты мне помогла и что Петька твой способный, он будто задумался. Сказал: «Пусть завтра после обеда приходит. На полчаса. Я ей покажу, где у меня старьё валяется». Вот.
Сердце Марьи упало и тут же подпрыгнуло. Получилось. Она получила приглашение в логово. Теперь главное — не выдать себя.
Весь вечер и всю ночь она прокручивала в голове возможные сценарии. Как вести себя? Что искать? «Не в конторе», — писал Григорий. Значит, в жилой части дома. Но где? И как отвлечь Бушуева, если он будет следить?
Утром она сказала Агафье, что идёт к председателю за книгами для Пети. Старуха посмотрела на неё долгим, проницательным взглядом.
— Опасайся, дочка. Лиса в свою нору просто так не пускает. И смотрит, кто к ней в нору идёт, и запоминает, и принюхивается.
— Знаю, свекровушка. Но иного пути нет.
Агафья кивнула, подошла, поправила на Марье платок.
— Ну, с Богом. Глаза да уши — открыты. Руки — при себе.
После обеда, ровно в назначенное время, Марья стояла у массивной дубовой двери дома Бушуева. Её трясло, но она сжала руки в кулаки, чтобы не выдала дрожь. Постучала.
Дверь открыл он сам. Без пальто, в жилетке поверх косоворотки, босиком. От него пахло табаком и чем-то спиртным.
— А, Воронина. Заходи. — Он пропустил её в сени, затем в просторную, неуютную горницу. Комната была обставлена дорогой, но безвкусной мебелью: резной буфет, комод с зеркалом, круглый стол под клеёнкой. На стенах — портреты Сталина и Ворошилова. Ничего личного, ничего домашнего. Дом-казарма.
— Говоришь, книги нужны? — Бушуев сел на стул, закурил. — Какие такие?
— Да любые, Никифор Игнатьевич, которые не нужны. Старые журналы, газеты… Про сельское хозяйство. Для Петра.
— Петра… который ко мне в контору работать не захотел. — Бушуев выпустил дым колечком. — Гордый очень парень растёт. В отца, видать.
— Он просто стеснительный, — поспешила сказать Марья.
— Не стеснительный, а норовистый. Я таких знаю. Ну да ладно. Книги… они у меня наверху, в чулане. Там хлам всякий. Иди, смотри. Только долго не копайся. Дела у меня.
Он указал на узкую, крутую лестницу в углу комнаты, ведущую на второй этаж. Это было больше, чем она могла надеяться — остаться в доме одна!
— Спасибо большое, Никифор Игнатьевич. Я быстро.
Она поднялась по скрипучим ступеням. Второй этаж был ещё более пустынным: длинный тёмный коридор, несколько закрытых дверей. Та дверь, что была приоткрыта, вела, судя по всему, в тот самый чулан. Марья зашла туда.
Чулан был забит старыми вещами: сундуки, сломанная мебель, связки газет. Пахло пылью и мышами. Она сделала вид, что роется в груде бумаг, одновременно прислушиваясь к звукам снизу. Слышно было, как Бушуев ходит по комнате, позвонил по телефону (она разобрала только: «Да, доставка… после пятого…»), потом шаги удалились — вероятно, в кухню или в другую комнату.
Пора действовать. Она осторожно выглянула в коридор. Тишина. Ей нужно было осмотреть комнаты. Но какие? Григорий сказал: «Не в конторе». Бумаги могли быть в спальне, в кабинете (если он был здесь), или… или в самом неожиданном месте.
Первая дверь в коридоре вела в спальню. Большая кровать, тумбочка, шкаф. Всё казённо, чисто, бездушно. Марья быстро, но тщательно обыскала тумбочку (там только папиросы и спички), заглянула под матрас (ничего), провела рукой по внутренним стенкам шкафа (гладко). Никаких тайников.
Вторая дверь была заперта. Она потянула ручку — не поддавалась. Значит, здесь что-то есть. Но как попасть внутрь?
Она вернулась в чулан, её мозг лихорадочно работал. Нужно было что-то, чтобы отпереть дверь, или найти другой путь. И тогда её взгляд упал на запылённое слуховое окно в конце коридора. Оно вело, судя по всему, на чердак. А с чердака мог быть лаз в эту комнату сверху, через потолок. В старых купеческих домах такое часто делали.
Не раздумывая, она подставила старый табурет, дотянулась до ручки слухового окна. Оно поддалось с скрипом. Холодный воздух пахнул в лицо. За окном была тёмная пустота чердака. Марья, преодолевая страх, втянулась внутрь.
Чердак был огромным, тёмным, заваленным всяким хламом. Свет проникал только через маленькое заиндевевшее окошко в фронтоне. Она стояла, прислушиваясь. Тишина. Где-то внизу, далеко, гудел голос Бушуева — он снова говорил по телефону.
Её глаза постепенно привыкли к полумраку. Она увидела груду старых рам, бочонок, а в дальнем углу — лаз в перекрытии, прикрытый рыхлой плитой из прессованной стружки. Подойдя, она отодвинула плиту. Внизу зияла чёрная дыра. Это был вход в межпотолочное пространство над той самой запертой комнатой.
Марья легла на живот, свесила голову в отверстие. Глаза различали смутные очертания: внизу стоял большой стол, этажерка с книгами. Это был кабинет. Нужно было спуститься. Она нащупала ногами балку перекрытия, осторожно свесилась, потом отпустила руки и мягко, почти бесшумно приземлилась на что-то мягкое — на старый, пыльный ковёр.
Она замерла, прислушиваясь. В доме было тихо. Значит, Бушуев всё ещё у телефона или в другом месте.
Комната была его личным кабинетом. Книжные полки, большой письменный стол, сейф в углу (закрытый, конечно), карта района на стене, утыканная флажками. Марья подошла к столу. На нём в идеальном порядке лежали папки с бумагами, пресс-папье в виде танка, пепельница. Она быстро просмотрела верхние бумаги — отчёты о посевной, списки. Ничего подозрительного.
Потом её взгляд упал на старую, массивную печатную машинку «Ундервуд». Рядом с ней лежала стопка чистой бумаги, а под ней — тонкая, замызганная тетрадь в картонной обложке. Марья открыла её. Первые страницы были исписаны колонками цифр — учёт чего-то. Но в середине тетради шли уже не цифры, а записи другого рода. Краткие, отрывистые:
«15.01. Отправлено в точку «Мороз»: мука — 3 мешка, крупа манная — 5 кг, тушёнка — 20 банок. Получено: денег 1500 р., папирос «Казбек» — 10 пач., валенки новые — 2 пары.»
«22.01. Разговор с «Пургой». Требует сведений о переброске техники через станцию Верешкинскую. Передал через Ан.П. Расплата — сахар 5 кг.»
«03.02. Звонок из города. Предупреждение: «зачистить следы по делу Г.». Контакт с Витькой ликвидирован. Второй (Григорий) на свободе, поиски.»
Марья едва дышала. Это было оно. Прямые доказательства. Спекуляция, шпионаж (передача сведений о военных перебросках!), приказ на убийство. И упоминание Ан.П. — Анфисы Петровой. Она была не просто любовницей, она была связной!
Руки дрожали. Нужно было вынести эту тетрадь. Но это было невозможно. Бушуев сразу заметит пропажу. Нужно было скопировать самое важное. Она лихорадочно огляделась. Нашла в ящике стола огрызок карандаша и несколько клочков бумаги. Сидя на полу за столом, чтобы её не было видно в щель под дверью, она начала быстро, корявым почерком переписывать самые страшные строки. Даты, факты, имена: «Мороз», «Пурга», Витька, Григорий, Ан.П. Каждая секунда была на вес жизни.
Вдруг снизу, из кухни, донёсся громкий стук — будто уронили кастрюлю. Марья вздрогнула, прижалась к стене. Послышались шаги Бушуева. Он поднимался по лестнице!
Паника сковала её. Она не могла выйти через чердак — не успеет. Спрятаться? Под столом? Его сразу найдут. Мысли метались.
Шаги приближались по коридору. Он шёл к чулану. Проверять её!
И тогда Марья увидела его — старый, покрытый пылью халат, висящий на гвозде за дверью. Без раздумий она юркнула за него, прижалась к стене в углу, натянув на себя ткань. Она была худая, халат скрыл её очертания.
Дверь в кабинет (та самая, что была заперта снаружи) не открылась. Бушуев, видимо, удовлетворившись тем, что она в чулане, постучал в дверь туда:
— Воронина! Нашла что?
Из чулана, стиснув зубы, Марья крикнула как можно естественнее:
— Сейчас, Никифор Игнатьевич! Листаю журналы!
— Не задерживайся!
Шаги удалились. Он пошёл обратно вниз.
Марья выскочила из-за халата. У неё было минуты две, не больше. Она дописала последнюю строчку, сунула клочки бумаги и карандаш глубоко за пазуху, под платье. Аккуратно положила тетрадь обратно под машинку, точно так, как она лежала. Огляделась — всё ли на месте? Да, вроде.
Как выбраться? Через чердак обратно было долго и шумно. Но в кабинете было ещё одно окно, выходящее на задний двор. Оно было заперто на шпингалет. Марья подошла, отодвинула его. Открыв окно, она увидела внизу глубокий сугроб. Это был риск — сломать ногу, привлечь внимание. Но другого выхода не было.
Она перелезла через подоконник, повисла на руках и отпустила. Провалилась в снег по пояс. Холод обжёг тело, но адреналин заглушил всё. Она выбралась, отряхнулась, быстро, не оглядываясь, побежала вдоль забора, потом через огороды, к себе домой.
Только заскочив в сени и захлопнув дверь, она позволила себе задрожать. Колени подкашивались. Из кухни послышался голос Агафьи:
— Ты это, Марья? Что как штурмовой ветер?
— Я… я, свекровушка.
Она вошла в избу, скинула промокший платок. Лицо её было белым как мел.
— Что случилось? — сразу спросила Агафья, подходя ближе.
Марья молча достала из-за пазухи смятые, тёплые от тела клочки бумаги, протянула их.
— Это… это я нашла. В его доме.
Агафья взяла бумаги, развернула. Читала медленно, шевеля губами. По мере чтения её лицо становилось всё мрачнее, жестче. Прочитав, она подняла глаза на Марью. В них был не страх, а холодная, беспощадная ярость.
— Так. Враг. Настоящий враг. Не ворюга мелкий, а гадюка ядовитая. С фронту наших детей убивают, а он им дорогу немцам показывает.
— Что делать? — прошептала Марья. — Куда это нести? Милиция? Да он же с ними в сговоре! Он «следы зачищал»!
Агафья села, положила перед собой бумаги, как карты на столе.
— Милиция районная, может, и в сговоре. Надо выше. В область. В НКВД. — Она произнесла эту аббревиатуру без дрожи, с каким-то даже облегчением. — Но просто так туда не попадёшь. И бумажки эти, переписанные, — не доказательство. Надо оригинал.
— Он его не отдаст! И если он узнает, что я была в кабинете…
— Он не узнает. Если мы будем умны. — Агафья задумалась, её ум, отточенный жизнью в постоянной борьбе, работал быстро. — Ему сейчас не до тебя. У него, судя по записям, дела горят. «Второй на свободе, поиски». Он Григория твоего ищет. Значит, он сейчас сосредоточен на этом. А мы… мы должны эту тетрадь выкрасть. По-настоящему.
— Как?!
— Через того, кто имеет доступ к дому постоянно. Кто может войти, когда хозяина нет, и не вызовет подозрений.
Марья посмотрела на свекровь с недоумением, потом поняла.
— Анфиса? Но она же…
— Она же его связная. Да. И она в отчаянии. И она знает, что он такое. И у неё теперь ничего нет. Кроме детей. — Агафья встала. — С ней надо поговорить. По-женски. По-матерински. Не приказывать, а показать, что её дети в такой же опасности, как и наши, пока этот… этот гад у власти. Что её Федя, может, и погиб из-за таких, как он, которые снаряды воровали и дороги продавали.
Это был расчётливый, почти безнравственный план — использовать горе и страх другой женщины. Но в условиях той тихой войны, которую они вели, нравственность была роскошью.
— А если она побежит к нему и всё расскажет? — спросила Марья.
— Риск есть. Но я думаю, не побежит. В ней сейчас зреет ненависть. На весь мир. И на него в первую очередь. Надо просто направить эту ненависть в нужное русло.
Вечером того же дня Агафья надела свой лучший, хоть и поношенный, платок и пошла к дому Анфисы. Марья осталась ждать, каждую минуту ожидая, что в дверь вломится Бушуев с милицией.
Прошёл час. Два. Наконец, Агафья вернулась. Лицо её было усталым, но глаза горели.
— Договорились. Не сразу, кричала, плакала, говорила, что мы её погубить хотим. Но когда я показала ей копию записи, где она фигурирует как связная… её как подменили. Поняла, что и её шею уже верёвка намыливает. Сказала, что попробует достать тетрадь. У неё есть ключ. Но только когда он уедет в район на совещание. Это будет послезавтра.
— И мы поверим ей? — с сомнением спросила Марья.
— Не верить — значит, сдаться. Надо рискнуть. А пока… — Агафья взяла со стола один из переписанных листков. — Завтра, на рассвете, я поеду. В область.
— Поедешь? Куда? Как?
— На санях, с попутным обозом. У меня там… одна знакомая осталась. Из прежней жизни. Её муж в органах высоко забрался. Через неё попробую передать. Пусть хоть копии эти увидят. Чтобы, если мы тут провалимся… чтобы правда не пропала.
Марья смотрела на эту старую, измождённую женщину, и её переполняло чувство, в котором смешались любовь, восхищение и бесконечная жалость. Агафья брала на себя самое опасное.
— Свекровушка…
— Ничего, дочка. Не хорони. Я крепкая. — Агафья потрепала её по плечу, редкий жест нежности. — А ты тут держись. И Петра предупреди, на всякий случай. Чтобы был готов.
Ночью Марья снова достала жестяную коробку. Она положила туда новые, самые страшные записи. Теперь это был уже не просто личный дневник страха. Это было досье. Оружие в их тихой войне.
А снаружи снова завывала метель, заметая все следы. Но следы, оставленные в человеческих душах, уже ничем нельзя было замести.
***
Следующие двое суток тянулись мучительно долго. Каждый скрип саней на улице заставлял Марью вздрагивать и подбегать к окну — не вернулась ли Агафья раньше времени, не едет ли Бушуев с обыском. Каждый звук в сенях казался шагами милиционера.
Агафья уехала на рассвете, укутанная в два старых платка, с небольшим узелком, где под лепёшками лежали страшные записи. Она уходила молча, только крепко обняла Марью и сухо, по-солдатски потрепала Петра по щеке. «Держитесь тут», — сказала напоследок и растворилась в сизой предрассветной мгле.
Дом опустел. Марья чувствовала себя так, будто у неё вынули позвоночник — та твёрдая опора, которая не давала сломаться. Теперь вся ответственность лежала на ней. И на Петре, который, казалось, за эти дни вырос ещё на голову. Он взял на себя все мужские работы, молча и сосредоточенно, и постоянно был начеку, будто чувствуя грозу в воздухе.
На второй день после отъезда Агафьи к Марье пришла Анфиса. Она выглядела ещё более измождённой, но в глазах у неё горел какой-то лихорадочный, решительный огонь.
— Он уехал, — прошептала она, едва переступив порог. — В район, на совещание. Будет до вечера, а может, и до завтра. У него там дела. Документы какие-то должен подписать в военкомате. — Она сделала паузу, переводя дух. — Я пойду сейчас. Ключ у меня есть. Но… но если что, если он вернётся неожиданно…
— Он не вернётся, — сказала Марья с уверенностью, которой не чувствовала. — У него важное совещание.
— А если всё-таки? Что мне сказать? — В голосе Анфисы слышалась паника.
— Скажешь, что пришла убраться. Что обещала давно. Женщины так делают. — Марья взяла её за холодные, дрожащие руки. — Анфиса, ты должна. Для своих детей. Если он останется у власти, он и тебя сожрёт, когда станешь не нужна. Ты же знаешь его.
Анфиса кивнула, сглотнув ком в горле.
— Я знаю. Я… я сделаю. Только, ради Бога, если что… детей моих… ты не оставь.
— Не оставлю. Слово даю.
Анфиса ушла, крадучись, озираясь по сторонам. Марья осталась ждать у окна. Часы тянулись невыносимо. Она пыталась занять себя работой — перебрала картошку в погребе, починила Мишкину рубашонку, но мысли были там, в том кирпичном доме, где сейчас решалась их судьба.
Пётр, вернувшись из школы, сразу всё понял по её лицу.
— Она пошла?
— Пошла.
— Надо бы на подстраховке быть. Я мог бы…
— Нет! — резко оборвала его Марья. — Ты никуда не пойдёшь. Сиди дома. Если что — ты должен быть с Мишкой.
Она не сказала вслух, но думала: если провал, то хотя бы один взрослый мужчина в роду должен остаться. Хоть и тринадцатилетний.
Прошёл час. Два. Солнце уже клонилось к лесу, окрашивая снег в кроваво-розовый цвет, когда в калитке мелькнула фигура. Анфиса. Она почти бежала, прижимая к груди что-то объёмистое, завёрнутое в тряпку.
Марья распахнула дверь, втащила её в сени.
— Всё нормально? Увидел кто?
— Н-нет… — Анфиса тяжело дышала. — Никого. Я… я взяла. Вот. — Она протянула свёрток.
Марья развернула тряпку. Там лежала та самая картонная тетрадь в потёртой обложке. Она открыла её, пробежала глазами по знакомым страницам. Да, это она. Оригинал.
— Молодец, Анфиса. Молодец.
— Я… я ещё кое-что взяла. — Анфиса достала из кармана ватника несколько листков, исписанных тем же почерком, но более свежими чернилами. — Это в ящике стола было, отдельно. Там… там про сегодняшнюю поездку. Он записывает все встречи.
Марья схватила листки. Последняя запись была датирована сегодняшним числом: «Встреча с «Пургой» на станции Верешкинская, 17:00. Передать последние сведения о эшелоне с техникой (уточнить через стрелочника Сидорова). Получить вознаграждение и инструкции на февраль.»
Лёд пробежал по спине. Значит, прямо сейчас, пока они здесь, Бушуев встречается со своим связным и передаёт сведения, которые могут стоить жизни десяткам, если не сотням солдат. Возможно, и её Илье.
— Надо остановить, — выдохнула она. — Надо сейчас же…
— Как остановить? — с ужасом спросила Анфиса. — Милиция? Да они, может, сами в доле! Или не поверят нам, бабам! Он же председатель, герой-разоблачитель спекулянтов!
Марья понимала, что она права. Но и бездействовать было нельзя. И тут её осенило. Григорий. Он же писал: «Если что — я у старой мельницы». Он знал про «Пургу». Может, он знал, как сорвать эту встречу? Или хотя бы увидеть её, запомнить лица?
Но как передать ему весть? Три ветки берёзы у камня… Это долго. А время идёт.
— Петя! — позвала Марья.
Мальчик появился в дверях моментально.
— Слушаю, мам.
— Ты знаешь старую мельницу на излучине?
— Знаю. Мы там с пацанами летом рыбу ловили.
— Ты должен сходить туда. Сейчас же. Там должен быть мужчина. Григорий. Скажи ему… — она быстро сообразила, — скажи: «Встреча на станции в семнадцать ноль-ноль сегодня. Пурга». Запомнил?
— «Встреча на станции в семнадцать ноль-ноль сегодня. Пурга», — без запинки повторил Пётр. Его глаза горели. — Я понял. Побежал.
— Осторожно! Если увидишь кого — прячься. Иди огородами, лесом. И… — она схватила его за плечо, — если его там нет… сразу возвращайся. Не ищи.
Пётр кивнул, натянул шапку и выскользнул за дверь. Марья смотрела, как его худенькая фигурка мелькает между сугробами, и молилась, чтобы он не попал в беду.
— А теперь что? — спросила Анфиса, всё ещё дрожа.
— Теперь мы прячем это, — Марья взяла тетрадь и листки. — Надёжнее, чем у меня. У тебя есть место?
Анфиса задумалась.
— Есть… в подполе, под русской печкой, там ниша есть. Только я туда одна лазила.
— Иди, прячь. И запомни место. Если что… если с нами что случится, ты должна будешь рассказать. И показать. Поняла? Это теперь твоя жизнь. И твоих детей.
Анфиса кивнула, взяла свёрток и, не говоря ни слова, вышла. Марья осталась одна. Она подошла к окну, смотрела на темнеющее небо. Где-то там, на станции Верешкинская, в семнадцать ноль-ноль… Уже почти четыре. Значит, встреча скоро.
Она представила себе Бушуева — грузного, уверенного в себе, с портфелем, в котором лежат предательские бумаги. И кого-то другого — «Пургу». Может, такого же, как он. А может, совсем другого — тихого, незаметного. Врага.
А где-то в лесу, у старой мельницы, её сын ищет беглого человека, который сам находится в смертельной опасности. И где-то на дороге в область мчится в санях её свекровь, старуха, которая везёт правду, как факел, в кромешную тьму.
Она чувствовала себя центром гигантской паутины, где каждая нить была натянута до предела и могла лопнуть в любую секунду. И от её действий, от её решений теперь зависело не только их выживание, но и что-то большее. Чужая жизнь на фронте. Честь её мужа. Правда.
Ждать было невыносимо. Она принялась ходить по избе, от окна к печке и обратно. Мишка, чувствуя её напряжение, начал хныкать. Она взяла его на руки, качала, напевала старую колыбельную, но сама слышала, как голос её прерывается.
Вдруг — стук в окно. Негромкий, но отчётливый. Марья подскочила, прижала Мишку к себе. Кто? Не Петя же — он бы вошёл.
Стук повторился. Она подошла к окну, отёрла ладонью иней. За стеклом, в сумерках, увидела бледное лицо Григория. Он был один.
Она бросилась к двери, впустила его. Он ввалился в сени, запыхавшийся, с обмороженным ухом.
— Где Пётр? — сразу спросил он.
— Он… он к тебе пошёл! К мельнице!
— Я знаю короткую дорогу. Не пересеклись. — Григорий отдышался. — Я получил ваше сообщение. От мальчишки, который кричал в лесу. Я его услышал, вышел. Он кричал про встречу и «Пургу».
— И что? Ты что-нибудь можешь сделать?
— Могу попробовать сорвать. Или хотя бы увидеть. — Его глаза сузились. — Я знаю это место. Там на станции сарай старый, за угольным складом. Там они обычно встречаются. Если я успею… Я могу поднять шум. Привлечь внимание дежурного по станции. Или… или просто испугать «Пургу». Если он меня увидит — он сбежит. Он знает, что я жив, и знает, что я знаю про него.
— Это опасно! Бушуев тебя узнает!
— Он и так меня ищет. А если я сорву ему сделку сегодня — это будет удар. И, может, даст вам время. Пока он будет отгребаться от последствий. — Григорий посмотрел на часы на стене — старые, с маятником, которые ещё тикали. — Четверть пятого. Если бежать наперерез через лес — успею. Надо идти.
— Подожди, — Марья схватила его за рукав. — Ты… ты потом вернёшься? Сюда?
Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.
— Если получится — да. Если нет… Спасибо вам, Марья. За всё. Вы… вы как луч света в этой чёрной яме. — Он резко отвернулся. — Скажите вашему сыну, что он молодец. И пусть бережёт вас.
И он выскользнул за дверь, растворившись в сумерках так же быстро, как появился.
Марья осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как всё внутри переворачивается. Этот человек, беглец, преступник, шёл на верную гибель, чтобы помочь им. Потому что она когда-то подала ему кружку воды и дала угол в сенях. Потому что в нём ещё оставалось что-то человеческое.
Прошло ещё полчаса. Вернулся Пётр — красный, запыхавшийся.
— Не нашёл я его, мам! Кричал, звал — никого!
— Он был здесь. Получил твоё сообщение. И ушёл. На станцию.
Пётр широко раскрыл глаза.
— Один? Но там же…
— Знаю. — Марья обняла сына, прижала к себе. — Он взрослый. Он сам решил. А ты молодец. Очень молодец.
Она накормила Петра и Мишку, уложила младшего спать, но сама сесть не могла. Время приближалось к семнадцати часам. Она представляла себе станцию: холодные перроны, редкие фонари, чёрные силуэты вагонов. И там, в темноте, трое: Бушуев, «Пурга»… и Григорий.
Ровно в шесть вечера где-то далеко, со стороны станции, донёсся звук — не то выстрел, не то хлопок. Потом ещё один. И затем — протяжный гудок паровоза, тревожный, разорванный.
Марья и Пётр замерли, прислушиваясь. Но больше ничего не было слышно. Только ветер, всё тот же, нескончаемый зимний ветер.
Они просидели так до глубокой ночи, не смыкая глаз. Анфиса не приходила. Григорий не возвращался. Агафья не приезжала.
Под утро Марья задремала, сидя на лавке. Её разбудил громкий стук в дверь. Не в окно, а именно в дверь — настойчивый, официальный.
Сердце упало. Это оно. Конец.
Она медленно подошла, открыла. На пороге стояли двое: незнакомый мужчина в длинной кожанке и ушанке и… и уполномоченный райвоенкомата, тот самый, что привозил геройский паёк. Лица у обоих были серьёзные, но не злые.
— Марья Ильинична Воронина? — спросил незнакомец.
— Я.
— Можем войти? Поговорить нужно.
Они вошли, оглядели бедную избу. Уполномоченный кивнул Марье.
— Здравствуйте ещё раз. Это товарищ Егоров, из областного управления.
Товарищ Егоров снял шапку, сел на предложенную табуретку.
— Воронина, вам знакомо имя Никифор Игнатьевич Бушуев?
Марья почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Она кивнула, не в силах вымолвить слово.
— Он был задержан сегодня вечером на станции Верешкинская при попытке передачи секретных сведений неустановленному лицу. При задержании оказал сопротивление, ранил сотрудника милиции. Был обезврежен.
Марья уставилась на него. «Обезврежен». Что это значит? Убит? Арестован?
— При нём были обнаружены компрометирующие документы, — продолжил Егоров, внимательно наблюдая за её реакцией. — А также… также он был тяжело ранен другим лицом, пытавшимся помешать передаче. Это лицо — мужчина, назвавшийся Григорием Петровичем Семёновым, бывший работник ленинградского завода, находившийся в розыске по подозрению в спекуляции. Он заявил, что действовал по собственной инициативе, узнав о предательской деятельности Бушуева. И что важные доказательства против Бушуева находятся у вас.
В комнате повисла тишина. Марья слышала, как громко стучит её собственное сердце.
— Это… это правда, — тихо сказала она. — Доказательства есть. И не только у меня.
— Мы знаем, — неожиданно сказал уполномоченный. — Ваша свекровь, Агафья Тихоновна Воронина, сегодня днём передала в особый отдел копии некоторых записей и заявление. На их основании и была организована операция.
Значит, Агафья успела! Она добралась, передала! Марью охватило такое облегчение, что на мгновение потемнело в глазах.
— А… а Григорий? И председатель? — спросила она.
— Бушуев — в госпитале под охраной, жив, будет предан суду военного трибунала. Григорий Семёнов — тоже задержан. Его дело будет рассматриваться отдельно, с учётом… обстоятельств. — Егоров встал. — Сейчас вам нужно будет проехать с нами. Для дачи подробных показаний. И для передачи всех имеющихся у вас материалов.
Марья кивнула. Она посмотрела на Петра, который стоял в дверях в кухню, бледный, но твёрдый. На спящего Мишку. Потом на иконку в красном углу.
— Хорошо. Поедем. Только… только детей с кем оставить?
— Мы уже договорились с одной из ваших соседок. С Анной Петровой. Она уже согласилась.
Анфиса. Значит, с ней всё в порядке. Значит, она не побоялась.
Марья собралась быстро. Надела тот же платок, тот же ватник. Перед уходом обняла Петра.
— Ты главный теперь. Смотри за братом. И… не бойся. Всё будет хорошо.
— Я не боюсь, мам, — сказал Пётр, и в его глазах она увидела не ребёнка, а того мужчину, которым он станет. — Скажи там… скажи про отца. Что мы его не подвели.
Она вышла на крыльцо. Ночь была ясной, морозной. На небе сияли миллионы звёзд, таких ярких, что дух захватывало. Сани ждали у калитки.
Она обернулась, взглянула на свой дом, тёмный, засыпанный снегом. Этот дом видел столько горя и страха. Но, возможно, теперь он увидит и что-то другое. Возможно, теперь зима в душе начнёт отступать.
Она села в сани. Кучер щёлкнул вожжами. Лошади тронулись, сани скользнули по накатанной дороге. Марья смотрела на удаляющиеся огоньки окон, на тёмные силуэты изб. Она везла с собой правду. Ту самую, которую так долго прятала под половицей. Теперь эта правда выходила на свет. И пусть она была страшной, пусть она ломала жизни — она была единственным оружием против тьмы.
А впереди, в чёрной дали, уже виднелись огни райцентра. Там её ждали вопросы, протоколы, трудные разговоры. А потом — долгая дорога домой. И вечное ожидание вестей с фронта. Но теперь это ожидание было уже не таким беспросветным. Теперь она знала: даже в самой густой тьме есть место для подвига. И этот подвиг может совершить даже самая простая женщина из уральского села, если в её сердце живёт любовь и правда.
***
Здание райотдела НКВД в мерцающем свете утренних фонарей казалось Марье безжизненным каменным исполином. Высокие окна первого этажа были плотно зашторены чёрным материалом, только над парадной дверью горела тусклая лампа, отбрасывающая жёлтый круг на обледенелые ступени. Сани остановились. Товарищ Егоров помог Марье выйти, его рука под локтем была твёрдой, без колебаний.
— За мной, — коротко бросил он и, не дожидаясь ответа, зашагал к двери.
Внутри пахло сыростью, махоркой, дезинфекцией и чем-то ещё — металлическим, тревожным запахом власти. Длинный коридор с лакированным до блеска полом, по которому беззвучно скользили люди в военной и штатской форме. Никто не разговаривал громко. Тишину нарушал лишь отдалённый стук пишущей машинки и мерный ход больших настенных часов.
Марью провели в небольшую комнату с голыми стенами, где стоял только деревянный стол и два стула. Егоров указал ей сесть.
— Ждите. С вами поговорит следователь.
Он вышел, закрыв дверь. Марья осталась одна. Она сидела, сложив на коленях натруженные руки, и пыталась унять дрожь в коленях. Страх был другим — не острым, животным, как при встрече с Бушуевым, а глубоким, леденящим душу. Это был страх перед машиной, системой, перед чем-то безликим и всесильным.
Прошло минут двадцать. Дверь открылась. Вошёл мужчина лет пятидесяти, в простой гимнастёрке без знаков различия. У него было усталое, интеллигентное лицо с глубокими морщинами у рта и спокойными, внимательными глазами за стёклами очков. Он нёс папку и потрёпанный блокнот.
— Воронина Марья Ильинична? — спросил он, садясь напротив. Голос у него был тихий, безразличный, будто он спрашивал о погоде.
— Да.
— Я следователь Прохоров. Будем беседовать. — Он открыл папку, достал карандаш. — Расскажите, с какого момента вам стало известно о противозаконной деятельности председателя колхоза «Красный Урал» Никифора Бушуева.
Марья начала говорить. Сначала сбивчиво, путаясь, потом, видя его спокойный, деловой взгляд, всё более уверенно. Она рассказала всё. Про случайно подслушанный разговор в конторе, про угрозы, про тетрадь, которую нашла в его доме, про записку Григория, про поездку Агафьи. Не упомянула только об Анфисе и о том, где сейчас спрятан оригинал тетради — сказала, что он у свекрови. Инстинкт подсказывал: не все карты нужно раскрывать сразу.
Прохоров слушал, изредка делая пометки в блокноте. Он не перебивал, не уличал во лжи, не давил. Эта манера была пугающе эффективнее крика.
— Вы утверждаете, что гражданин Семёнов, он же Григорий, действовал самостоятельно, пытаясь помешать преступному сговору? — спросил он, когда Марья закончила.
— Да. Он… он хотел сорвать встречу. Он знал про «Пургу».
— «Пурга» — это оперативный псевдоним. Личность устанавливается. — Прохоров перелистнул страницу. — А как вы оцениваете личность самого Семёнова? Он ведь обвинялся в спекуляции. Был в розыске.
Марья почувствовала ловушку. Любой её ответ мог повредить Григорию.
— Я не знаю, что было раньше. Но в этот раз он поступил… как патриот. Рискуя жизнью.
— Патриотизм и уголовное преследование — вещи, увы, не исключающие друг друга, — сухо заметил Прохоров. — Он серьёзно ранен. Пуля прошла в двух сантиметрах от сердца. Сейчас в госпитале, под охраной.
Ранен. Сердце Марьи сжалось. Значит, тот хлопок на станции был выстрелом. И стреляли, скорее всего, в него.
— Он… он выживет?
— Врачи надеются. Его показания будут крайне важны. — Следователь посмотрел на Марью поверх очков. — Как и ваши. И вашей свекрови. Вы понимаете, что ваши действия — самоуправство, проникновение в частное жилище, сокрытие вещественных доказательств? По букве закона это подсудные дела.
Марья побледнела. Всё могло перевернуться. Их самих могли объявить преступниками.
— Но мы же… мы же пытались остановить предателя!
— Мотивы учитываются. Но процедура существует. — Он закрыл папку. — Пока что, на основании материалов, переданных Агафьей Тихоновной, и ваших показаний, в отношении Бушуева возбуждено дело по статье 58-1а «Измена Родине». Это очень серьёзно. Всё, что вы рассказали, будет тщательно перепроверяться.
Он встал.
— Сейчас вы отправитесь в комнату для ожидания. Вам дадут чаю. Вам потребуется написать подробное объяснение собственноручно. Всё, что вы рассказали, с деталями. После этого вас отпустят домой.
— И… и всё? — не веря своим ушам, спросила Марья.
— Не совсем. Вы становитесь неофициальным свидетелем по делу. Вам запрещено покидать село без уведомления. Любые контакты с задержанными или сведения, имеющие отношение к делу, вы обязаны немедленно сообщать. — Его взгляд стал тяжелее. — И ещё один момент. Дело Бушуева может иметь… ответвления. «Пурга» не задержан. Его личность неизвестна. И он, возможно, знает о вашей роли в провале их схемы.
Ледяная рука сжала горло Марьи.
— Вы думаете… он может…
— Я думаю, что вам и вашей семье следует быть предельно осторожными. Особенно в свете того, что ваш муж является фронтовиком-орденоносцем. Это делает вашу семью заметной мишенью.
Он сказал это без эмоций, просто констатируя факт. И от этого стало ещё страшнее.
— Мне… мне можно будет написать мужу? Рассказать?
— Переписка с фронтом не запрещена. Но… — Прохоров слегка помедлил, — я бы рекомендовал пока не вдаваться в детали произошедшего. Военная цензура, да и… лишние волнения бойцу ни к чему. Не так ли?
Это был не приказ, но его тон не оставлял сомнений: это сильная рекомендация, которой лучше последовать.
— Да, — тихо сказала Марья.
— Хорошо. Вас проводят.
Её действительно отвели в другую комнату, принесли стакан горячего, очень сладкого чая и несколько листов бумаги. Марья писала долго, тщательно, вспоминая каждую дату, каждую фразу. Рука дрожала, буквы выходили корявыми, но она старалась.
Когда она закончила, уже рассвело. Её проводили к выходу. У дверей стоял Егоров.
— Вас отвезут обратно. Хорошо поработали. — В его глазах мелькнуло нечто похожее на уважение. — Ваша свекровь уже в селе. Добралась благополучно.
На обратном пути Марья смотрела на проносящиеся мимо заснеженные поля и леса и не чувствовала облегчения. Слова следователя висели в ушах тяжёлым звоном: «Ответвления… «Пурга» не задержан… заметная мишень». Они выиграли битву, убрав Бушуева. Но война не кончилась. Она просто перешла в новую, ещё более тёмную фазу. Теперь враг был невидим.
В Верешках новость уже разнеслась, как пожар. У колодца и у сельсовета стояли кучки людей, оживлённо обсуждающих что-то. При виде саней с Марьей разговоры стихали, на неё смотрели с любопытством, страхом, а у некоторых — с неприкрытой враждебностью. Бушуев, несмотря на всё, для многих оставался «хозяином», сильной рукой. А кто эти Воронины? Бабы, которые подняли руку на власть.
Дома её ждала Агафья. Она выглядела смертельно усталой, но держалась прямо.
— Ну, вот и дома, — сказала она, помогая Марье снять ватник. — Всё рассказала?
— Всё. Только… только про Анфису и про тетрадь не сказала, где именно.
— Умница. Умнее меня. Я всё выложила, как на духу, — вздохнула Агафья. — Но, кажись, люди там серьёзные. Не похожи на бушуевских подпевал.
Они молча поели картофельной похлёбки. Пётр сидел, уставившись в стол, Мишка лепетал что-то невнятное.
— А что теперь будет? — спросил наконец Пётр.
— Теперь… теперь ждать, — сказала Агафья. — Ждать суда над нечистью. И ждать вестей с фронта.
Но вести пришли раньше, чем они ожидали. Через два дня почтальонша Фрося принесла не письмо, а официальный бланк. Извещение. Илья Петрович Воронин, находившийся в госпитале после тяжёлого ранения под Ржевом, был выписан и признан ограниченно годным к военной службе. Он направлялся в глубокий тыл для прохождения дальнейшей службы. А это означало одно: он мог получить отпуск. Он мог приехать домой.
Радость в доме была оглушительной, смешанной со слезами. Он жив! Он возвращается! Мишка кричал: «Папа едет!», Пётр сиял, пытаясь казаться сдержанным. Даже Агафья уронила несколько скупых слёз и перекрестилась.
Только Марья, ликуя, где-то в самой глубине чувствовала тот самый чёрный холодок, который не отпускал её с порога здания НКВД. Илья возвращался в дом, полный теней. Он возвращался к жене, которая за месяцы разлуки стала другой — из запуганной солдатки в тихую, но неутомимую мстительницу, хранительницу опасных тайн. Он возвращался в село, где его семья теперь была на виду, под прицелом неведомого «Пурги». И он возвращался с войны — с своей болью, своими ранами, своими тайнами.
Как они встретятся после всех этих лет? Что она скажет ему? Как объяснит ту силу, которая в ней проснулась, и тот страх, который теперь сменился на вечную бдительность?
А на следующее утро, когда Марья вышла за водой, она увидела на калитке своего дома приколотый гвоздём маленький, смятый клочок бумаги. На нём было выведено неровным, будто левой рукой, почерком всего одно слово: «Бди».
Не «Будь бдительна». Просто «Бди».
Она сорвала бумажку, скомкала в кулаке, оглянулась. Улица была пуста. Только вдалеке, у дома Анфисы, стояла незнакомая подвода, запряжённая парой лохматых лошадей. Двое мужчин в тулупах что-то грузили в сани. Анфиса стояла на крыльце, её лицо было бледным и растерянным.
Марья быстро вошла в дом, к печке, разожгла бумажку и смотрела, как она превращается в пепел. Предупреждение было получено. И оно означало одно: «Пурга» знает. Игра не закончена. Она только начинается.
И теперь, когда главное испытание, казалось, было позади, на семью Ворониных надвигалась новая, куда более личная и страшная буря. Буря по имени Илья. И первым её предвестником стало письмо, которое пришло через три дня. Письмо от него. В конверте, помимо листка с привычным почерком, лежала маленькая, плоская коробочка. А в письме, среди обычных слов о дороге и здоровье, была одна странная, выбивающаяся из строя фраза: «Многое придётся обсудить, Марьюшка. То, о чём я не мог писать. То, что изменило меня навсегда. Готовься.»
И подпись была не «твой Илья», как всегда, а просто: «Илья.»
Марья сидела с этим письмом в руках, с нераспечатанной коробочкой на столе, и смотрела в окно, где начиналась очередная метель. Возвращение мужа, которого она так ждала, теперь пугало её больше, чем любые угрозы невидимого «Пурги». Потому что она понимала: самая долгая и холодная зима в её жизни была ещё впереди. И оттепели может не быть вовсе.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: