— …да пойми ты, это не совпадения! — голос невестки пробивался сквозь неплотно прикрытую дверь резко, на высоких нотах. — Каждый раз одно и то же.
Валентина Петровна замерла на лестничной площадке, не донеся палец до кнопки звонка. Сумка оттягивала руку, ручки врезались в ладонь. Внутри, заботливо укутанная в полотенце, стояла банка с домашним лечо — сын Пашка его с детства обожал, — и коробка с новым конструктором для внука. Она специально вышла пораньше, чтобы успеть до того, как невестка, Лена, начнет укладывать маленького Ванюшку на дневной сон. Лифт в их новостройке, как назло, опять не работал, и она, тяжело дыша, поднялась на третий этаж пешком.
— Лен, ну не начинай, она же просто повидаться хочет, — бубнил Пашка. Голос у него был усталый, виноватый.
— Повидаться! А потом мы неделю расхлебываем. В прошлый раз пришла — Ваня ротавирус подхватил. До этого зашла «на чай» — у нас стиралка потекла, залили соседей. Паша, у нее глаз дурной! Тяжелый взгляд, завистливый. Конечно, она одна в своей двушке кукует, а у нас семья, достаток, вот ее и гложет.
Дыхание перехватило. «Завистливый? — пронеслось в голове. — Я же эту квартиру вам купить помогла, свои накопления отдала…» Валентина Петровна прислонилась к стене — ноги вдруг стали ватными, не держали.
— К нам свою больше не приводи, она нас всегда «глазит», — отчеканила Лена, и звук посуды, с грохотом опустившейся на стол, поставил точку в ее тираде. — Пусть на улице встречаются, если так захотелось. А в дом — ни ногой. Мне здоровье ребенка дороже твоих сыновьих чувств.
Валентина Петровна ждала. Ей казалось, что сейчас Паша стукнет кулаком по столу, скажет: «Как ты смеешь так про мать?!». Она даже дыхание затаила, глядя на полоску света из прихожей.
— Ладно, Лен, — глухо отозвался сын. — Я ей скажу, что мы заняты сегодня. Придумаю что-нибудь. Не кипятись.
Пальцы разжались сами — сумка с глухим стуком упала на грязный кафель. Банка звякнула. Валентина Петровна вздрогнула, но за дверью продолжали греметь тарелками — не услышали. Она посмотрела на сумку: лечо для Паши, конструктор для Вани. Нагнулась, подняла и осторожно поставила у порога. Пусть стоит.
Спускаться по лестнице было труднее, чем подниматься. Ступеньки плыли перед глазами, перила казались ледяными. Выйдя на улицу, она жадно глотала морозный воздух, но тот не приносил облегчения, а лишь обжигал горло. В кармане завибрировал телефон — Паша звонил.
Она сбросила вызов. Потом подумала и выключила телефон совсем.
Дома было тихо. Тишина, которая раньше казалась уютной, теперь давила на уши. Валентина Петровна села на диван, не раздеваясь. Взгляд упал на фотографию на серванте: Пашка в первом классе, беззубый, смешной, держит ее за руку. Как же так вышло? Где она упустила момент, когда стала для него «своей», которую надо держать подальше?
Весь вечер она просидела в темноте. Внутри поднималась не обида даже, а какая-то глухая, черная тоска. Хотелось плакать, но слез не было. Она вспомнила, как Лена улыбалась ей в лицо, принимая конверт с деньгами на ремонт. Как просила посидеть с Ваней, пока они с Пашей ездили в отпуск. Тогда «дурной глаз» почему-то не мешал.
Утром Валентина Петровна включила телефон. Десять пропущенных от сына. И одно сообщение: «Мам, ты где? Мы тебя ждали, но у нас планы поменялись, давай на следующей неделе?».
Ложь была такой будничной, такой привычной для него, что Валентине стало почти физически дурно. Она подошла к окну. Во дворе соседка выгуливала спаниеля, дворник скреб лопатой асфальт. Жизнь шла своим чередом, и в этой жизни ей, Валентине, отвели роль пугала, которое нужно держать за забором.
— Ну уж нет, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло, но твердо.
Она пошла на кухню, заварила крепкий чай с мятой. Достала из шкатулки путевку в санаторий, которую откладывала «на потом», потому что обещала помочь молодым с поклейкой обоев в коридоре. «Потом» наступило сейчас.
Неделя пролетела незаметно. Валентина Петровна собирала чемодан, когда в дверь позвонили. На пороге стоял Паша. Вид у него был помятый, глаза бегали.
— Мам, ты чего трубку не берешь? Мы испереживались, — начал он с порога, пытаясь пройти в квартиру, но Валентина Петровна не отошла в сторону, перегородив ему путь.
— Занята была, сынок. Собираюсь.
— Куда? — опешил он.
— В Кисловодск. Лечиться. От дурного глаза, — спокойно произнесла она, глядя ему прямо в переносицу.
Паша покраснел. Пятна пошли по шее, он отвел взгляд.
— Ты… слышала?
— Слышала. И про глаз, и про зависть, и про то, как ты промолчал.
— Мам, ну Ленка, она же суеверная, ты же знаешь… У нас тогда правда Ваня заболел, она на нервах… — он лепетал что-то жалкое, пытаясь оправдаться, но чем больше говорил, тем прямее становилась спина матери.
— Я не сержусь, Паша. Правда. Я даже благодарна. Вы мне глаза открыли. Я ведь всё для вас, всё туда, в ваш дом. А про себя забыла. Думала, я вам нужна, а я, оказывается, только энергетику порчу.
— Мам, ну прекрати! Нам помощь твоя нужна! Ленку в больницу кладут на обследование, с Ваней сидеть некому! Я же работаю, отпуск не дадут!
Вот оно. Не раскаяние привело его, а нужда. Как всегда.
Валентина Петровна покачала головой и впервые за много дней улыбнулась — легко, свободно.
— Не могу, Паша. Нельзя мне к внуку. Вдруг опять температура поднимется? Или кран прорвет? Я же не прощу себе. Энергетика у меня, сам понимаешь, тяжелая, бабская. Рисковать нельзя.
— Мам, ты что, издеваешься? — в голосе сына прорезались те самые нотки, которые она слышала у невестки.
— Я берегу вашу семью, сынок. От себя берегу. Няню наймите, деньги у вас есть, достаток, как Лена сказала, хороший. А я — на поезд. Такси уже подъехало.
Она взяла чемодан, вышла на лестничную площадку и заперла дверь на два оборота. Ключ привычно лег в карман. Паша стоял растерянный, словно маленький мальчик, у которого отобрали игрушку. Но Валентина Петровна видела перед собой взрослого мужчину, который свой выбор уже сделал.
— Счастливо оставаться, — бросила она, не оборачиваясь, и пошла к лестнице.
Лифт, как назло, по-прежнему не работал. Она спускалась медленно, держась за перила. С каждой ступенькой становилось легче дышать. Впереди были три недели лечебных ванн, прогулок по парку и тишины. Настоящей, спокойной тишины, в которой никто не желает ей зла. И почему-то Валентина Петровна была уверена: теперь ни у кого ничего не потечет и не сломается. По крайней мере, в ее жизни — точно.