— А ты карточку зарплатную мне отдашь, — буднично проговорила Валентина Борисовна, намазывая масло на булку. — У нас в семье так заведено: бюджетом заведует старшая хозяйка. Чтобы глупостей не накупили.
В ресторане повисла тишина. Гости, только что кричавшие «Горько!», замерли с вилками в руках. Игорь, мой новоиспеченный муж, нервно хихикнул и толкнул меня локтем, мол, кивай, не позорься.
Внутри меня будто что-то переключилось — щелчок, и мир стал чужим. Я медленно встала, отцепила от прически тяжелую фату и протянула её свекрови:
— Держите. Вам она нужнее. Для следующей невесты подготовите.
— Куда? — зашипел Игорь, хватая меня за запястье. — Сядь! Мама просто волнуется!
— Я выхожу, — громко сказала я. — Из-за стола и из этого цирка.
Валентина Борисовна тут же всплеснула руками, изображая сердечный приступ, и запричитала:
— Леночка, деточка! Да я же пошутила! Ну что ты, старую женщину юмором обделила?
Я села. Свадьбу догуляли, но я видела её взгляд — холодный, колючий. Это было не примирение, а прицел, взведенный на меня.
Квартира, комната, клетка
Первый месяц мы жили в комнате его матери — «временно, пока не накопим». Фраза «мама говорит» стала рефреном нашей жизни. «Мама говорит, эта колбаса дорогая», «мама говорит, зачем тебе новое пальто». Я зарабатывала больше Игоря, но мои деньги уже считались «семейными», то есть — общими с его матерью.
Настоящий ад начался, когда Валентина Борисовна вернулась с дачи. Она не просто жила с нами. Она правила.
Однажды вечером я застала её за изучением моего ежедневника и чеков из моей сумки.
— Смотрю, куда деньги утекают, — невозмутимо сказала она, потрясая бумажкой из кофейни. — Триста рублей! Игорь пашет, а ты по кафешкам шляешься?
— Это мои деньги! — вспыхнула я.
— Ага, вот и попрекнула куском! — взвыла она. — Игорек, слышишь?! Она тебя неудачником считает!
Игорь выскочил из комнаты, красный, злой. В тот вечер он выдавил из себя решение: «Деньги будем складывать в общую шкатулку. У мамы в комнате. Она сохранит». Я смотрела на него и не узнавала. Передо мной стоял мальчик, запуганный долгом за институт и первую машину. Он никогда не выберет меня. Никогда.
Точка невозврата и чемодан
Надежда рухнула в день зарплаты. Я получила крупную премию и мечтала наконец купить нам путевку на море. В прихожей меня ждали чемоданы.
— О, собралась? — обрадовался Игорь. — Мама сказала, раз у тебя премия, мы обязаны помочь с ремонтом крыши на даче. Деньги давай сюда.
Валентина Борисовна вышла, победно скрестив руки:
— Крыша течет, Лена. Семья — это взаимопомощь. Переводи мне на карту, я бригаду наняла.
Я увидела будущее: вечная крыша, вечный забор, вечная новая машина для мамы, а я — в старых сапогах, выпрашивающая на прокладки.
— Нет, — сказала я тихо и четко.
— Что «нет»? — не поняла свекровь.
— Денег не дам. И жить с вами больше не буду.
— Да как ты смеешь?! — взревел Игорь. — Если не дашь деньги — выметайся! Кому ты такая нужна?
Я шла в комнату, а руки дрожали не от страха, а от дикой, наконец-то вырвавшейся на свободу ярости. Кидала в чемодан вещи. Игорь метался: угрожал, уговаривал, звал маму в свидетели моего «безумия».
На тумбочке лежала бабушкина брошь. Я потянулась, но Валентина Борисовна перехватила мою руку железной хваткой:
— Это в квартире осталось — значит, наше. Компенсация за аренду.
Я посмотрела на её каменное, торжествующее лицо и отпустила. Плата за свободу оказалась смешной.
— Вали! — кричала она в спину. — Приползешь, когда деньги кончатся!
Я захлопнула дверь их мира, вдохнула прохладный воздух и вызвала такси. Плечи распрямились сами собой. На телефоне горело уведомление о премии. Моей.
Три года спустя. Поле боя
Я стояла в очереди в супермаркете, выбирая тот самый дорогой кофе. Впереди спорила пара.
— Мама сказала, этот сыр брать нельзя! Положи на место! — шипел знакомый голос.
Я выглянула. Игорь. Постаревший, обвисший. Он отчитывал уставшую беременную девушку. В его тележке — дешевые макароны и корм для кошек. В руках девушки — пакеты, на её лице — покорное истощение.
Игорь достал телефон:
— Да, мам, уже бегу. Конечно, карту не забыл. Чек принесу. Сыр не взял, как ты велела.
И вдруг он поднял голову и увидел меня. Увидел мой взгляд, мою полную тележку, мое спокойствие. Его лицо исказилось. В нём не было сожаления — только злоба, стыд и вечный, животный страх.
— Ты... — хрипло начал он.
Но я уже повернулась к кассе. Показала ему спину. Ту самую спину, которую он когда-то не сумел защитить.
Я вышла на улицу, села в свой автомобиль и уехала. Свободная. Победа не всегда громкая. Иногда она тихая, как щелчок дверного замка, который ты больше никогда не откроешь.