— Ой, Вадик, а у тебя бицепс такой твердый! Ты что, железо тягаешь?
Мамин голос звенел неестественно громко, как дешевый хрусталь. Я сжала вилку так, что пальцы побелели, и уставилась в тарелку с рагу. Оно давно остыло — ужин затянулся, потому что я всё надеялась, всё ждала, что мать сегодня хоть раз ведёт себя прилично. Зря надеялась. Уши горели так, будто их поднесли к плите. Мне хотелось провалиться сквозь старый паркет, прямо к соседям снизу, лишь бы не видеть, как моя пятидесятилетняя мать, Елена Викторовна, «ненароком» касается плеча моего жениха.
На ней был шелковый халатик с таким глубоким вырезом, что даже мне становилось не по себе, а губы блестели от жирного слоя помады. Вадим — мой спокойный, рассудительный Вадим — сидел багровый и судорожно крутил в руках вилку.
— Елена Викторовна, ну что вы, я просто на турниках иногда... — промямлил он, пытаясь отодвинуться.
— Какая я тебе Елена Викторовна? — она жеманно хихикнула, подливая ему вина, хотя бокал был почти полон. — Зови меня Леночка. Или просто Лена. Мы же почти ровесники... в душе.
Она подмигнула ему, и этот жест стал последней каплей. Я с грохотом отодвинула стул.
— Мам, хватит! — голос сорвался на визг. — Прекрати этот цирк!
Никто не произнёс ни слова. Мать медленно поставила бутылку на стол, ее лицо мгновенно потеряло игривое выражение, превратившись в маску оскорбленной добродетели. Вадим растерянно переводил взгляд с меня на нее.
— Что я такого сделала, Алиночка? — спросила она ледяным тоном, поправляя декольте. — Я просто стараюсь быть гостеприимной. Поддерживаю беседу, раз ты сидишь и молчишь весь вечер. Парню скучно с тобой, вот я и спасаю положение.
— Спасаешь?! — я задохнулась от возмущения. — Ты флиртуешь с ним! Как флиртовала с Сережей полгода назад, как строила глазки Паше! Ты понимаешь, что мне стыдно? Стыдно перед людьми!
Вадим встал, неловко кашлянул.
— Алин, давай я, наверное, пойду... Поздно уже.
Я выскочила за ним в прихожую, едва сдерживая слезы. Он торопливо натянул куртку, избегая моего взгляда. Я попыталась взять его за руку.
— Вадюш, прости, пожалуйста. Она просто... она не всегда такая. Я поговорю с ней, обещаю...
— Алин, всё нормально, — пробормотал он, глядя куда-то мимо. — Просто устал сегодня. Давай... созвонимся, да?
Он быстро чмокнул меня в щеку — сухо, по-дружески — и шагнул за порог. Мы оба знали, что не созвонимся. В коридоре повисла неловкая тишина, прерываемая только шарканьем его ног по лестничной площадке. Я узнавала этот взгляд, эти пустые обещания. Так смотрели все мои мужчины перед тем, как исчезнуть навсегда. Им не нужна была драма, им не нужна была теща, которая пытается конкурировать с дочерью за место под солнцем.
Когда я вернулась на кухню, мать спокойно доедала рагу, даже не думая расстраиваться.
— Он ушел, — констатировала я, прислонившись к косяку. Силы кричать кончились. — Ты довольна? Очередной жених сбежал. Мам, тебе пятьдесят лет. Зачем ты это делаешь? Тебе мало своих поклонников?
Елена Викторовна отложила вилку, вытерла губы салфеткой и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. В ее глазах не было ни капли раскаяния.
— Глупая ты, Алина, — спокойно сказала она. — Я же для тебя стараюсь. Проверяю их.
— Что? — я опешила.
— Что слышала. Если мужик ведется на женщину постарше, значит, он бабник и кобель. Значит, он тебя не любит. А если ему действительно нужна ты, он на мои прелести даже не взглянет. Я, можно сказать, работаю фильтром, отсеиваю мусор из твоей жизни.
Это звучало бы почти логично, если бы не тот яд, который капал с каждого ее слова. Но следующее, что она сказала, заставило меня буквально оцепенеть.
— И вообще, доченька, — она усмехнулась, глядя на свое отражение в темном окне, — я ведь хочу как лучше. Ты же видела, как Вадим смотрел на меня? Если мужчина в пятьдесят лет видит женщину, а в двадцать пять — нет... может, стоит что-то поменять в себе? Халат этот застиранный, не пойми какой, на голове. Где искра? Где загадка? Мужчине нужна женщина, с которой каждый день праздник, понимаешь? Я просто показываю им, какой может быть женщина в нашей семье. Даю им надежду, что ты с возрастом расцветешь, как я. Хотя, глядя на тебя сейчас, я в этом сильно сомневаюсь.
Меня словно ледяной водой окатили. Я вдруг поняла с отрезвляющей ясностью: дело было не в заботе. И даже не в проверке. Она просто самоутверждалась за мой счет. Питалась моим унижением, чтобы доказать самой себе, что она все еще «ого-го». Мое счастье для нее не значило ровным счетом ничего по сравнению с возможностью лишний раз почувствовать себя желанной.
Та последняя надежда, что мать когда-нибудь изменится, что она однажды порадуется за меня, а не будет соперничать — эта надежда умерла прямо сейчас, на кухне, пропахшей остывшим ужином и дешевыми духами.
Я молча развернулась и пошла в свою комнату.
— Ты куда? Я еще не договорила! — крикнула она мне в спину. — Посуду кто мыть будет? Обиделась она... Правду надо уметь принимать!
Я достала с антресоли чемодан. Руки не дрожали, наоборот, действовали с пугающей четкостью. Вещи летели внутрь: джинсы, свитера, документы, ноутбук. Я не плакала. Слез не осталось, была только ледяная пустота и четкое понимание — если я останусь здесь еще хоть на день, я никогда не выйду замуж, никогда не стану счастливой. Я просто превращусь в тень своей матери, вечно обслуживающую её комплексы.
Через двадцать минут я стояла в прихожей одетая. Мать вышла из кухни, все еще с бокалом в руке. Увидев чемодан, она картинно закатила глаза.
— Ой, ну начинается. Показательные выступления. И куда ты на ночь глядя? К Вадику своему? Так он трубку не возьмет, помяни мое слово.
— Не к Вадику, — тихо ответила я, открывая входную дверь. — В гостиницу. А завтра сниму квартиру. Любую, хоть однушку на окраине, лишь бы подальше от твоего «гостеприимства».
— Денег не дам! — ухмыльнулась она. — И назад не пущу, так и знай! Приползешь ведь!
— Не приползу, мам. Твой фильтр сработал. Только отсеял он не женихов, а тебя.
Я захлопнула дверь, отрезая вопли, доносившиеся из квартиры. Лифт не работал, и я тащила тяжелый чемодан по лестнице, ступенька за ступенькой. Было тяжело, неудобно, но с каждым пролетом дышать становилось все легче.
На улице пахло мокрым снегом и свободой. Я достала телефон и набрала Вадиму: «Прости за сегодня. Я переезжаю от мамы. Если захочешь поговорить — напиши». Посмотрела на сообщение, потом удалила, не отправив. Извиняться было не за что. А отношения... отношения уже не спасти.
Я убрала телефон в карман и пошла к остановке. Впервые в жизни я выбрала не «быть хорошей дочерью», а быть собой. Цена была высокой — я потеряла и жениха, и мать за один вечер. Но мне больше не было стыдно.