Глава 1. Трещина
Все началось с запаха. Не с чужих духов или табака, а с запаха дождя, который она не любила. Лина всегда ненавидела промозглую осень, и, возвращаясь домой, первым делом снимала промокшее пальто с таким видом, будто это склизкая шкура какого-то монстра. Но в тот четверг она вошла, и от нее тянуло свежей, чистой сыростью, будто она с наслаждением задержалась под этими каплями. В волосах блестели капельки.
— Промокла? — спросил я, откладывая ноутбук. Работал я, как всегда, из дома: верстал сайты, погряз в рутине.
— Немного, — улыбнулась она, и улыбка была какой-то… рассеянной. — Встретила Сашу, старого друга, помнишь, я рассказывала? Архитектора. Постояли, поболтали под навесом у кофейни.
— Сашу? — я напряг память. Где-то на задворках сознания всплыл смутный образ: высокий, с бородой, фотография в инстаграме лет пять назад. Однокурсник. — А, того, который в Дубай уехал?
— Нет, тот в Берлине. Этот… он всегда здесь был. Просто мы как-то терялись. Хорошо поговорили.
Она говорила легко, снимая туфли, но ее пальцы, обычно такие ловкие, запнулись за пряжку. Мелочь. Я бы не придал значения, если бы не ее взгляд. Он скользнул по мне и улетел в окно, в серый потолок облаков, с каким-то внутренним светом. Таким взглядом она смотрела на море в наш медовый месяц. Не на меня. На море.
— О чем болтали? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал просто из вежливого интереса.
— О жизни. О работе. Он как раз проект ведет рядом с моим офисом, реконструкция старого особняка. Интересный человек, — она наконец разделась с туфлями и прошла на кухню. — Сварим рамен? Я купила хорошей свинины.
«Интересный человек». Эта фраза застряла у меня в горле, как крошка. Лина редко кого-то так называла. Обычно: «ну, симпатичный чудак» или «зануда, представляешь». «Интересный» — это была ее высшая категория оценки. Категория, под которую я, кажется, уже не подпадал. Я был «любимый». «Надежный». «Свой». Как диван.
— Давай рамен, — откликнулся я.
За ужином она говорила об этом Саше еще. Не много, но каждая деталь была выписана с тщательностью ювелира: как он смеялся над абсурдностью городских норм, как нашел в стене особняка письмо XIX века, как считает, что в архитектуре главное — свет. Я молча кивал, ловя себя на том, что ревную к какому-то свету. К чертову свету в старом особняке! Это было глупо. Унизительно.
— Ты что-то не в духе, Кирилл? — спросила Лина, прикоснувшись к моей руке. Ее пальцы были теплыми.
— Устал. Проект кривой заказали, переделываю третьи сутки, — соврал я. Раньше я никогда ей не врал о таких вещах. Говорил: «Голова болит», «Начальник идиот». А сейчас соврал легко, будто тренируясь.
— Бедный мой, — она потрепала меня по волосам. Жест сестринский. Я поймал ее руку и поцеловал в ладонь. Она улыбнулась, но рука была расслабленной, не ответила легким сжатием, как раньше.
Ночью я долго ворочался, слушая ее ровное дыхание. Она спала, отвернувшись, свернувшись калачиком у самого края нашей широкой кровати. Между нами лежал океан простыни. И пахло от ее волос тем самым дождем.
Глава 2. Фундамент
Саша вошел в нашу жизнь, как тот самый свет — ненавязчиво, но неотвратимо. Он «случайно» оказывался в той же кофейне, где Лина брала ланч. У него «как раз» оказались два лишних билета на выставку японской графики, о которой Лина упоминала месяц назад. Он был остроумен, нежен, внимателен. И он был повсюду.
Я начал следить. Не как маньяк, а как исследователь, пытающийся найти ошибку в коде, которая рушит всю программу. Смотрел ее телефон, когда она принимала душ. Сообщения были. Невинные, но их было много. Смешные мемы про архитекторов. Обсуждение фильмов. Он прислал фото того самого найденного письма. Она ответила: «Какой ты внимательный к деталям». Он: «К красивым деталям». Это было на грани. Прямо на лезвии бритвы.
Я пытался говорить.
— Лина, меня беспокоит эта… дружба.
Она подняла на меня удивленные, честные глаза.
— Кирилл, ты ревнуешь? К Саше? Да ты что. Он друг. Он мне как брат, понимаешь?
— У тебя никогда не было братьев, — мрачно парировал я.
— Ну, как воображаемый брат! С ним так легко. Он не грузит проблемами, не ноет. Он как глоток свежего воздуха.
«Глоток свежего воздуха». Значит, у нас с тобой воздух спертый, застоявшийся? Я не сказал этого вслух. Я боялся. Боялся подтвердить свои же подозрения.
Однажды она пришла домой с крошечной, изящной статуэткой — бронзовым дракончиком, обвивающим кристалл.
— Саша подарил. Нашел на блошином рынке. Говорит, это талисман для новых начинаний.
Она поставила его на книжную полку, в самом центре. Он смотрел на меня пустыми глазницами.
Я решил действовать. Завел разговор о ребенке. Мы откладывали это годами: то карьера, то ипотека, то путешествия. Лина всегда говорила «скоро». В тот вечер, когда я заговорил о детской комнате, о смехе в доме, она посмотрела на меня, будто я заговорил на санскрите.
— Кирилл, ты серьезно? Сейчас? У меня как раз такой проект…
— Проекты будут всегда! — взорвался я. — Нам уже тридцать пять! Мы живем как соседи по коммуналке, которые иногда спят в одной кровати!
Она побледнела.
— Что ты несешь? У нас все хорошо. Ты просто устал.
— У нас ничего не хорошо! У нас есть какой-то Саша, который дарит тебе талисманы для новых начинаний! Каких, Лина? Каких начинаний?!
Тишина повисла густая, как желе. Она встала, глаза блестели.
— Ты не имеешь права так говорить. Ты не имеешь права на меня давить. Если ты не доверяешь мне, это твои проблемы.
Она ушла в спальню и захлопнула дверь. Не стала спать на диване. Это была ее территория, и она меня изгнала. Я остался сидеть на кухне, слушая, как тикают часы, и чувствуя, как трещина в нашем мире превращается в пропасть.
Глава 3. Обвал
Предлогом стала командировка. «Конференция в Питере, два дня». Я поверил. Почему-то поверил. Может, потому что слишком страшно было не верить. Я даже помог ей собрать чемодан, положил ее любимый чай в пакетиках.
— Береги себя, — сказал я, целуя ее в щеку. Губы пахли новым блеском. Клубничным.
— И ты, — она потрепала меня по плечу. Все тот же сестринский жест.
Она уехала. А я сел за компьютер. Не для работы. Руки дрожали, когда я входил в ее почту. Пароль я знал — дата рождения ее умершей собаки. Она была сентиментальна. Переписка с Сашей была стерта. Чиста. Слишком чиста. Значит, боялась. Значит, есть что скрывать. Я полез в историю бронирований на ее ноутбуке, который она, «к счастью», забыла. Не Питер. Ялта. Уютный маленький отель у моря. На одно имя: Лина Васильева. Билет на самолет был куплен с ее карты. На тот же день. Но бронь в отеле… на двоих.
Мир сузился до размеров экрана. Я видел только эти строчки: «номер делюкс с террасой и видом на море», «заезд после 14:00». И дата. Сегодня.
Я действовал на автомате. Купил билет на следующий рейс. Взял такси в аэропорт. Летел в какой-то полой, оглушающей тишине. В Ялте был уже вечер. На такси до отеля. Дорога вилась серпантином, море чернело внизу, усыпанное огнями. Я чувствовал себя героем плохого детектива, но остановиться не мог.
Отель был именно таким, как на фото: белый, в стиле модерн, утопающий в зелени. Я стоял за стволом старой сосны, видя свет на той самой террасе. Номер на втором этаже. Движения теней. Потом она вышла. Моя Лина. В белом шелковом халате, который я ей не покупал. Волосы были распущены. Она смеялась, запрокинув голову. Звук смеха не долетал, но я видел, как трясутся ее плечи. Потом вышел он. Саша. В шортах и футболке. Он подошел сзади, обнял ее, положил подбородок ей на голову. Она прикрыла глаза, прижалась к нему. Это был жест абсолютной, животной нежности. Гость, в котором растворилась. В котором дома.
Я не помню, как поднялся. Как стучал в дверь ногой. Помню лицо горничной, которая хотела что-то сказать, но отшатнулась от моего взгляда.
Дверь открыл он. Удивленный, безмятежный.
— Я к своей жене, — сказал я, и голос был чужим, сиплым.
За его спиной мелькнуло ее лицо. Маска ужаса, стыда, паники. Не раскаяния. Паники пойманной лисы.
— Кирилл… — начала она.
Я прошел мимо Саши, как сквозь воздух. В номере пахло ее духами, вином и морем. На столе стояли два бокала.
— Конференция в Питере, — сказал я, разглядывая бокалы. — Интересная. С террасой и видом на море.
— Послушай, — шагнул ко мне Саша. — Давай поговорим спокойно.
— Молчи, — бросил я ему, даже не глядя. Я смотрел на Лину. — Это он твой глоток свежего воздуха?
Она плакала. Но слезы были тихими, жалкими.
— Я не планировала… Все вышло само… Мы просто…
— Переспали? — помог ей я. — Просто переспали? Или это любовь? Новое начало? Талисман сработал?
— Ты загнал меня в угол! — вдруг выкрикнула она, и в ее глазах вспыхнул огонь. Оправдательный, яростный. — Ты живешь в своем мирке, ты скучный, предсказуемый! Ты перестал видеть меня! Я задыхалась! А он… он видит!
Каждое слово было гвоздем в крышку моего гроба. Я кивнул.
— Понятно. Я виноват. Я скучный. Значит, предательство — это справедливая плата за мою скуку.
Я повернулся и пошел к двери. Больше мне здесь делать было нечего.
— Кирилл, подожди! — крикнула она. Но в ее голосе не было просьбы остаться. Был страх перед последствиями. Перед скандалом. Перед тем, что придется что-то решать.
Я не остановился.
Глава 4. Руины
Обратный путь был адом. Я не летел, а падал. В нашей квартире, пахнущей теперь только одиночеством и пылью, я напился. Не до беспамятства, а до той четкой, холодной ясности, когда боль становится хирургическим инструментом. Я ходил по комнатам, трогал вещи: ее любимую кружку с кошкой, платье в шкафу, старую открытку с моей нелепой подписью «навсегда твой».
Навсегда закончилось сегодня. На террасе над морем.
Я собрал ее вещи. Не все, а самое дорогое для нее: фотографии родителей, украшения от бабушки, ту самую коллекцию ракушек с нашего первого путешествия. Сложил в две коробки. Поставил у двери. Остальное пусть забирает сама. Или он.
Она вернулась через день. Без чемодана. Бледная, с синяками под глазами.
— Ты собрал мои вещи? — был ее первый вопрос. Без «привет», без «прости».
— Да. То, что не выкинул.
— Ты не имел права!
— Имел, — сказал я спокойно. — Ты предала меня. Ты сломала наш брак. На нашей территории больше нет твоих вещей. Только мои. И чужие.
Она заплакала. На этот раз искренне. От бессилия.
— Что мы будем делать?
— «Мы» уже ничего не будем делать, Лина. Ты сделала свой выбор. Даже если это был просто порыв. Даже если «все вышло само». Ты купила билет. Ты заселилась в этот номер. Ты позволила ему обнять тебя на нашей с тобой террасе. В моей голове.
— Я люблю тебя! — вырвалось у нее. И это было самое страшное. Потому что, возможно, это была правда. Она любила меня, как любили старый, удобный свитер. Но захотела надеть новое, красивое платье.
— Не говори этого, — попросил я. — Не унижай нас обоих.
Развод был формальностью. Она не боролась. Иногда кажется, она была благодарна, что я взял на себя роль злодея, который все разрубил. Она переехала к Саше. Я видел их раз в городе, месяца через три. Они держались за руки, смеялись. Она похудела, сделала новую стрижку. Она сияла. Этот свет, который я заметил в самом начале, теперь горел в полную силу. За счет сожжения нашего общего прошлого.
Я продал квартиру. Уехал в другой город, ближе к горам. Устроился в маленькую студию, где не нужно было много общаться. Начал бегать по утрам. Слушать громкую, яростную музыку. Молча страдать. Но странное дело: среди этой боли росло что-то новое. Чувство, что земля под ногами, хоть и выжженная, но твердая. Она меня не предаст. Она моя.
Глава 5. Свет
Прошло два года. Я получил письмо. На бумаге, почтой. Узнал ее округлый, суетливый почерк.
«Кирилл. Я не прошу прощения, его не заслужила. Я пишу, потому что должна сказать тебе правду. Весь тот ужас, всю ту ложь… Это была не любовь. И не попытка сбежать от скуки. Хотя и это тоже.
У меня обнаружили опухоль. Еще до всего. Доброкачественную, но с рисками. Мне было так страшно, Кирилл. Панически, до одури страшно. А ты… ты был моей скалой. Твоя любовь была таким прочным, нерушимым фундаментом. И я поняла, что если рухну я, рухнешь и ты. Ты не переживешь. Я видела, как ты смотрел на меня, как оберегал все эти годы. Ты вложил в меня всю свою жизнь. Я не могла позволить тебе сгореть вместе со мной.
Мне нужно было стать монстром. Чтобы ты возненавидел меня. Чтобы ты выгнал меня. Чтобы твоя любовь превратилась в отвращение — это единственное, что могло оттолкнуть тебя достаточно сильно, чтобы спасти. Саша… он был просто инструментом. Он был влюблен в меня со времен университета. Я использовала его. Я создала этот спектакль. Командировка, отель… Я знала, что ты проверишь. Я рассчитывала на это.
Операция прошла год назад. Все хорошо. Я жива. Саша… он не простил меня, когда узнал правду. Я осталась одна. И это справедливо.
Я не жду ничего. Просто хотела, чтобы ты знал. Ты был лучшим, что было в моей жизни. И я разрушила это, чтобы это лучшее — ты — продолжало жить. Прости меня за этот эгоизм. За эту жестокую, чудовищную ложь.
Лина».
Я сидел на террасе своего нового, маленького дома в горах. Внизу расстилалась долина. Пахло хвоей и холодным ветром. Письмо трещало в моих пальцах.
Весь мир перевернулся. Снова. Ее предательство оказалось не предательством, а жертвой. Извращенной, уродливой, но жертвой. Она не искала счастья. Она пыталась быть щитом. Неумелым, сломанным, но щитом.
Я не знал, что чувствовать. Ненависть растворилась, оставив после себя пустоту, которую тут же начала заполнять дикая, безумная жалость. К ней. К себе. К нам. К этой карусели лжи, на которую мы сели.
Я не ответил на письмо. Какие могли быть слова? «Прощаю»? Это было бы ложью. «Ненавижу»? Теперь это тоже было ложью.
Я взял гитару, которую начал недавно осваивать, и попытался сыграть. Получилось криво и фальшиво. Но это был мой звук. Мой собственный, неумелый, живой звук в тишине гор.
История не закончилась хеппи-эндом. Не закончилась и трагедией. Она просто... превратилась в шрам. Глубокий, нервный, который будет ныть при смене погоды. Но шрам — это знак того, что рана зажила. Какой-то своей, уродливой жизнью.
Я посмотрел на закат. Он был кроваво-красным и безумно красивым. И я впервые за долгое время подумал, что завтра, возможно, будет просто днем. Без ее имени на губах. Без боли в груди. Просто днем.
И в этой мысли была не радость. Была тихая, беспощадная надежда.