Доброй ночи!
Соль-Илецк. На южной окраине Оренбургской области стоит колония, которую в уголовном мире называют коротко — «Дельфин». Но среди тюремщиков, пожизненников и тех, кто хоть раз сталкивался с системой, её полное имя звучит с интонацией ужаса: «Чёрный Дельфин».
Это место, где время остановилось. Здесь нет второй попытки, нет прощения, нет даже шанса на передышку. Только бетон, решётки, мешки на голове и память о том, за что ты сюда попал.
Считается, что всё началось ещё при Елизавете Петровне, в середине XVIII века. Тогда ссыльных, каторжан и бунтовщиков прятали подальше от больших городов — в Илецкую Защиту, крепость на соляных рудниках. Местные земли насквозь пропитаны солью и потом, и в каждом кирпиче тюремной стены будто застыли крики тех, кто здесь когда-то умирал с кайлом в руках.
Но настоящее превращение этого места в зону абсолютного режима началось только в 2000 году. Именно тогда ИК‑6 официально перепрофилировали под особый режим, и в её камеры начали свозить тех, кто уже не должен вернуться в общество.
И с тех пор, каждый, кто проходит ворота ИК‑6, делает это с мешком на голове. Не потому, что так красиво в отчёте. А потому что заключённый не должен запомнить, как устроено это место. Потому что на него может быть объявлена охота. Потому что даже в глубине колонии, среди стен и колючей проволоки, его могут захотеть добить — свои же, снаружи. За то, что знает слишком много. Или просто за то, что остался в живых.
Скульптура чёрного дельфина, единственное «украшение» территории, была сделана руками заключённого-убийцы. Тот изваял фигуру из папье-маше и покрасил единственной доступной краской — чёрной. Так и получилось: в центре самой страшной тюрьмы страны стоит безмолвная фигура, похожая не на дельфина, а на чёрную метку.
Внутри — два корпуса. Почти тысяча заключённых, половина из которых — каннибалы, маньяки, террористы и серийные убийцы. И столько же сотрудников. Один на одного. Баланс хрупкий, но соблюдённый. Нарушать его никто не рискует. Здесь никто не говорит громко. Здесь даже собаки лают иначе.
Зэки здесь — «осы». Слово короткое, жалящее. У каждого из них не один, не два, а десятки трупов за спиной. Три тысячи жизней на всех, по официальной статистике. В реальности — больше. В камерах сидят те, чьи имена вы не услышите в вечерних новостях: людоеды, которые ели своих жертв, маньяки, собиравшие органы в банки, убийцы, резавшие детей. Не на войне. Не в агонии. Хладнокровно. Методично.
В камере — умывальник, нары, табуретка, унитаз. Всё привинчено, всё проверено. Открытая розетка только по графику, утром и вечером. Никаких шнурков, никаких острых предметов. Книги — да. Телевизор — если отсидел десятку без нарушений. Радио — 4 часа в день, с проповедями и лекциями о добре. И круглосуточный свет — яркий, без права выключить. Потому что иначе — тьма.
Прогулка — 90 минут в вольере размером с кладовку. Там нет неба, нет воздуха, только потолок и решётка. Конвоируют каждого двое сотрудников, кинолог и собака. Наручники не снимаются. Мешок на голове — всегда. Молиться — можно. Даже священник приезжает. Но многие уже молчаливо просят о другом: пусть смерть будет скорой.
Контингент тюрьмы — галерея ужаса. Владимир Николаев, «Новочебоксарский людоед», который не просто убивал, но готовил мясо своих жертв, угощал друзей и продавал фарш. Владимир Муханкин — маньяк, вдохновлённый Чикатило, убил восьмерых, вырезал органы, спал с телами. Олег Рыльков — «Тольяттинский потрошитель», 39 изнасилований, 4 убийства. Вадим Ершов, Сергей Виноградов, Михаил Иванцов… Список без конца.
Каждый день здесь расписан по минутам. Подъём — в шесть. Завтрак, проверка, прогулка, обыск, обед, уборка, прослушивание радио, ужин, проверка, отбой. Сидеть на нарах днём нельзя. Лежать — тем более. Любое отклонение от графика — изолятор. Или хуже. Некоторые с ума сходят, начиная выть, петь песни, стонать. Один утверждал, что у него ночью украли ноги.
Офицеры службы — тоже люди. Но им здесь быть человеком нельзя. Постоянный контроль, камера над каждым входом, психиатры и собаки, часами тренированные на запах страха. Никто не расслабляется. Никогда. Ни на секунду. Потому что, если ты ошибся — тебя не просто убьют. Тебя растянут по кускам. Буквально.
И всё же у некоторых остаётся надежда. Закон разрешает просить об УДО спустя 25 лет. Но никто ещё не вышел. Ни один. Ни один из тех, кто ест в камере под камеру, спит под лампой и дышит через решётку, не вернулся на волю. И вряд ли вернётся.
Чёрный Дельфин — это не тюрьма. Это приговор. Не судом, а самой системой. Ты не просто лишён свободы. Ты лишён права забыть, кто ты. Здесь нет имен. Только номера. Только статья. Только бетон. Только тишина. И скрежет ключей, который всегда звучит громче слов.
Читайте также: