Доброй ночи!
Соликамск. Над этим городом всегда стоит особый воздух. Густой, холодный, тяжёлый даже летом. Здесь лес не выглядит дружелюбным, а дорога словно ведёт не вперёд, а внутрь. Вглубь страны. Вглубь истории. Именно здесь, среди уральских сосен и промышленных окраин, стоит место, которое давно перестало быть просто исправительной колонией. Его знают по имени, которое звучит почти поэтично и оттого ещё страшнее.
«Белый лебедь».
Снаружи — обычные стены, бетон, вышки, колючая проволока. Внутри — люди, отбывающее пожизненное наказание. Те, кому больше некуда идти и нечего ждать. Здесь не считают годы. Здесь считают только дни, и то не все.
Однако история этого места началась задолго до того, как слово «пожизненный» стало частью российского уголовного лексикона.
В 1938 году в Соликамске появился Усольский исправительно‑трудовой лагерь — часть огромной, беспощадной системы ГУЛАГа. Тысячи людей валили лес, жили в бараках, умирали от истощения и холода. Политические, священники, «вредители», позже — этнические немцы. Для системы они были цифрами. Для истории — тенями.
После войны лагерь закрыли, но место не отпустило. Здесь всегда сидели «особые». В 80‑е годы Соликамск стал экспериментальной площадкой для борьбы с кастой воров в законе. Их свозили сюда целенаправленно. Ломали не кнутом, а системой. Камерами, одиночеством, психологическим давлением.
Тогда же появилось ЕПКТ — единое помещение камерного типа. Мрачное здание, где человек оставался один на один не с надзирателем, а с самим собой. Многие выходили оттуда уже другими. Некоторые же не выходили вовсе.
В 1999 году «Белый лебедь» стал тем, чем его знают сегодня: колонией особого режима для пожизненно осуждённых. Первые 24 человека заехали сюда в октябре. Камеры уже были готовы. Двери — двойные. Коридоры — с решётками каждые несколько метров. Ошибок здесь не прощали и не планировали прощать.
Название колонии всегда вызывало вопросы. Слишком светлое, почти поэтичное для места, где заканчиваются человеческие судьбы. Почему «Белый лебедь»? Объяснений много. Одни указывают на гипсовые фигуры лебедей, расставленные по территории. Другие — на белые корпуса и извилистые дорожки, напоминающие изогнутые шеи птиц. Есть и легенда о поляне с таким же названием, где якобы построили тюрьму. Но сами заключённые объясняют иначе. Глухо и коротко: «лебединая песня». Последняя. Финальная. Без аплодисментов, без зрителей. Песня перед смертью. И если уж поёт, то, значит, летать больше некуда.
Сегодня в «Белом лебеде» около трёхсот пожизненно осуждённых. На каждого своя собственная система из пятнадцати рубежей охраны, сотни сотрудников, десятки служебных собак. Побегов здесь не было. И не будет. Даже внутри корпуса каждые несколько метров — решётки. Любая попытка выйти за пределы карается огнем на поражение.
В камерах сидят по одному, по двое, иногда по трое. Совместимость определяет психолог. Ошибка здесь недопустима. В одной камере когда‑то сидели террорист Салман Радуев и бывший спецназовец. На воле они были бы врагами. Здесь — просто два человека в клетке. Радуев умер в колонии в 2002 году.
Здесь отбывают срок те, чьи имена знает вся страна. Серийные убийцы. Террористы. Лидеры ОПГ. Бывшие чиновники и бизнесмены. Денис Писчиков, «уральский Раскольников», убивавший стариков топором. Дмитрий Виноградов, расстрелявший коллег в офисе и оставивший манифест ненависти. Али Тазиев — «Магас», боевик, на счету которого десятки жизней. Игорь Изместьев, сенатор, ставший пожизненником.
У дверей камер — карточки. Имя. Статья. И цветной значок. Склонен к побегу. К суициду. К захвату заложников. Сотрудник, открывающий дверь, должен знать, что его ждёт.
Распорядок дня строг и монотонен. Подъём, еда в камере, уборка, работа или безмолвное ожидание. Прогулка — полтора часа в бетонном дворике размером с хорошую кладовку. Небо в клетку. Раз в неделю душ. Радио. Иногда телевизор, если куплен за счёт родственников. Любая проверка — мгновенно к стене, руки вверх, пальцы растопырены.
Работа здесь — привилегия. Не обязанность. Возможность не сойти с ума. Заключённые делают мебель, спецодежду, сувениры. Лебеди — повсюду. Кто‑то пишет картины. Кто‑то учится заочно. Кто‑то женится по переписке. Но всё это только после десяти лет безупречного поведения. И без иллюзий, что отпустят на волю.
Но на этом фоне часто остаются в тени другие участники этой системы — те, кто каждый день приходит сюда на работу. Надзиратели. Психологи. Люди, чья психика годами варится в атмосфере тотальной изоляции и постоянного напряжения. По признаниям бывших сотрудников, через несколько лет службы «Белый лебедь» начинает проникать в дом, в сон, в речь.
Могучие мужчины, прошедшие подготовку, иногда теряют сон и становятся замкнутыми. Кто‑то начинает пить. Кто‑то — замыкаться в себе. Потому что не бывает равнодушия к злу, которое ты наблюдаешь ежедневно. Даже если ты в бронежилете.
Их учат быть холодными и беспристрастными. Но психологи признаются: отслеживаются случаи выгорания, скрытой депрессии, посттравматического синдрома. Они сталкиваются с настоящими монстрами, но должны при этом оставаться людьми. Именно для этого в колонии есть специальный кабинет психологической разгрузки. Комната отдыха. Кресла, телевизор, возможность просто выдохнуть. Временная передышка между сталью камер и тяжелым взглядом осуждённого, у которого за спиной не просто срок, а вечность.
Смерть в «Белом лебеде» — не редкость. Инсульты. Болезни. Изношенные тела. Если родственники не забирают тело — хоронят здесь же, в Соликамске. Без имени. Только номер. Тот самый, что был на робе. С ним человек жил. С ним и уходит.
На кладбище стоит памятник Васе Бриллианту — легенде воровского мира. Остальные лежат рядом. Молчаливые. Без истории. Без надписей.
«Белый лебедь» не пугает криками. Он пугает тишиной. Тем, как легко здесь стирается всё человеческое и как медленно человек превращается в функцию — объект охраны, номер, дело в архиве. Это место не про исправление. И не про месть. Это место — про точку невозврата.
Читайте также: