Красный зонт - глава 2
После того разговора всё изменилось.
Нет, внешне – ничего. Те же звонки в половине девятого. Тот же тихий голос с паузами между словами. Тот же дождь за окном – октябрь не сдавался, лил и лил, будто решил побить какой-то рекорд.
Но внутри – всё стало другим.
Раньше я ждала звонка и не признавалась себе в этом. Теперь – ждала открыто. Смотрела на часы с восьми вечера. Проверяла, не разрядился ли телефон. Садилась на диван у окна, укутывалась в плед и слушала дождь, пока не раздавался звонок.
И каждый раз, когда видела его номер на экране, что-то внутри вздрагивало. Коротко, тепло.
– Добрый вечер, Зоя.
– Добрый вечер, Глеб.
Мы начинали одинаково. Как ритуал. Как пароль и отзыв.
А потом говорили обо всём.
О погоде – куда без неё, когда за окном третья неделя дождя. О работе – я рассказывала про ёжиков и обложки, он слушал и задавал вопросы, которые никто никогда не задавал. «А как ты выбираешь цвета? А почему ёжик грустный? А ты сама рисуешь или на компьютере?» Я объясняла, что сначала карандашом, потом акварелью, потом сканирую и дорабатываю. Он говорил: «Акварель. Красиво. Она же растекается, да? Как её контролировать?» И я понимала, что он правда хочет знать. Не из вежливости. Ему интересно.
Мне тоже было интересно. Про него.
Но я не торопила. После того признания – про радио, про голос, про два года тишины – я боялась спугнуть. Он открылся, и это стоило ему сил. Я видела. Слышала, точнее. По тому, как он замолкал после трудных слов. По тому, как дышал в трубку – глубоко, медленно, будто собирался с духом.
Поэтому я ждала. И он рассказывал сам. По кусочкам. Как мозаику собирал – одна деталь за вечер, не больше.
***
На четвёртой неделе – я уже сбилась со счёта, сколько это звонков – он сказал:
– Знаешь, я ведь не просто диктором был. Я вёл передачу. Ночную.
– Ночную?
– Да. С двенадцати до трёх. «Голос за полночь» называлась. Люди звонили, рассказывали истории. А я слушал. И отвечал. Иногда ставил музыку, иногда просто молчал вместе с ними.
Я попыталась представить. Глеб в студии, перед микрофоном, в наушниках. Ночь за окном, город спит, а он говорит – тихо, медленно, как сейчас со мной. И кто-то на другом конце города слушает его голос и чувствует себя не таким одиноким.
– Двадцать три года, – сказала я. – Это же... целая жизнь.
– Да. Целая жизнь. – Он помолчал. – Я начал в двадцать пять. Закончил в сорок восемь. Десять лет назад.
Я быстро посчитала. Ему пятьдесят восемь. Значит, он ушёл с радио за восемь лет до того, как потерял голос.
– А почему ушёл? – спросила я осторожно. – Если не секрет.
– Не секрет. Формат поменялся. Ночные передачи закрыли. Перешли на автоматическое вещание – музыка, реклама, никаких живых голосов. Экономия.
– И ты?
– Я ушёл. Предлагали дневной эфир, новости. Но это... не моё. Я любил ночь. Любил, когда звонят люди, которым не спится. Которым нужен кто-то, кто просто послушает.
Я молчала. Слушала его дыхание.
– А потом что?
– Потом – ничего особенного. Подрабатывал озвучкой. Аудиокниги, реклама. Голос был – главный инструмент. А восемь лет спустя... – Он кашлянул. – Ты знаешь, что было потом.
Знаю. Проснулся – и ни звука.
– Глеб, – сказала я тихо. – Мне очень жаль.
– Спасибо. Но знаешь что? Сейчас – уже не так больно. Раньше я просыпался каждое утро и первым делом пробовал голос. Работает? Не работает? Каждый день как лотерея. А теперь... – Он помолчал. – Теперь я знаю, что вечером позвоню тебе. И это важнее.
Горло сжалось. Я хотела что-то сказать – и не могла. Слова застряли.
– Зоя? Ты здесь?
– Да, – выдавила я. – Здесь. Просто... Спасибо.
– За что?
– За то, что звонишь.
Он засмеялся – тихо, сипло.
– Это я должен благодарить. Ты же терпишь мои бесконечные отсрочки.
– Какие отсрочки? – Я улыбнулась. – Ты про зонт? Я уже забыла про него.
Пауза. Долгая.
– Правда?
– Ну... не совсем забыла. Но он не главное. Давно уже.
Снова пауза. Я слышала, как он дышит. Глубоко, медленно.
– Зоя, – сказал он наконец. – Я должен тебе кое в чём признаться.
– Слушаю.
– Я мог вернуть зонт ещё две недели назад. Я давно здоров. Голос – ну, он такой, какой есть, лучше не станет. Но выходить из дома я могу.
Я знала. Где-то внутри – знала с самого начала.
– И почему не вернул?
– Потому что тогда у меня не будет повода звонить.
Тишина. Дождь за окном. Стук капель по карнизу.
– Глупо, да? – сказал он. – Взрослый мужик придумывает отговорки, чтобы поговорить по телефону с женщиной, которую ни разу не видел.
– Не глупо.
– Нет?
– Нет. – Я прижала телефон к уху крепче. – Потому что я тоже могла давно потребовать встречу. Или приехать сама – ты же адрес свой называл, когда про кафе рассказывал. Но не приехала.
– Почему?
– Потому что тогда всё закончится. Ты отдашь зонт, я скажу «спасибо» – и всё. А я... – Голос дрогнул. – Я не хочу, чтобы заканчивалось.
Он молчал. Долго.
– Зоя.
– Да?
– Мы оба тянем время, да?
– Да.
– И оба это понимаем.
– Да.
– И что теперь?
Я смотрела в окно. Дождь лил сплошной стеной. Герань на подоконнике выпустила ещё один листок – третий за этот месяц.
– Не знаю, – сказала я честно. – Может, просто... продолжим?
Он выдохнул. Облегчённо, кажется.
– Продолжим.
***
Мы продолжили.
Звонки стали ещё длиннее. Час, полтора. Иногда я спохватывалась в полночь – когда за окном уже темнота, а голос Глеба всё ещё в трубке, тихий и близкий.
Он рассказывал про свою жизнь. Не по порядку – обрывками, как вспоминалось.
Про детство в маленьком городке под Воронежем. Про мать, которая работала на почте и приносила домой открытки с видами городов, куда никогда не ездила. Про отца, которого почти не помнил – ушёл, когда Глебу было четыре.
– Мать одна тянула, – говорил он. – Работа, огород, я. Никогда не жаловалась. Просто делала что надо. А по вечерам включала радио и слушала. Всё подряд – новости, концерты, спектакли. Говорила: «Это как окно в другой мир». Я рядом сидел и тоже слушал. Наверное, оттуда всё и началось.
– Любовь к радио?
– Да. Я хотел быть тем голосом из приёмника. Который открывает окна.
Я слушала и представляла. Маленький мальчик у старого радио. Мать, уставшая после работы. Голоса из динамика – единственное развлечение, единственная связь с большим миром.
– А мать? – спросила я. – Она слышала твои передачи?
– Первые лет пять – да. Каждую ночь не спала, слушала. Звонила утром, говорила: «Хорошо вёл, сынок. Только музыку грустную ставишь». Потом... – Он замолчал. – Потом её не стало. Инсульт. Быстро, за один день.
– Мне жаль.
– Давно было. Пятнадцать лет назад. Но иногда кажется – вчера.
Я понимала. Бабушка ушла три года назад, а я до сих пор иногда забываю, что её нет. Тянусь к телефону – позвонить. И вспоминаю.
– У меня так с бабушкой, – сказала я. – Иногда думаю: «Надо рассказать ей про это» – и только потом понимаю...
– Что рассказывать некому.
– Да.
Мы помолчали. Вместе. Как два человека, которые знают одну и ту же боль.
– Зоя, – сказал он вдруг. – Можно спросить?
– Конечно.
– Твоя бабушка... Какая она была?
Я закрыла глаза. Попыталась собрать её образ – из тысячи воспоминаний выбрать главное.
– Маленькая. Метр пятьдесят два, не больше. Но такая... основательная. Знаешь, бывают люди, на которых всё держится? Вот она такая была. Вокруг неё всё как-то успокаивалось. Родители могли ругаться, я могла плакать из-за какой-нибудь ерунды – а приходила бабушка, и становилось тихо. Не потому что она что-то делала. Просто – её присутствие.
– Как якорь.
– Да! Точно. Якорь. Она держала всех на месте. А когда её не стало... – Я вздохнула. – Всё поплыло. Родители совсем отдалились. Я замкнулась. Работа, дом, работа. Три года так живу.
– А друзья?
– Были когда-то. Теперь – знакомые. Людям не нравится, когда ты всё время грустная. Сначала сочувствуют, потом устают.
– Знаю. – Он помолчал. – После того как потерял голос, я всех растерял. Не специально. Просто перестал отвечать на звонки. А потом люди перестали звонить.
– Обидно.
– Нет. Закономерно. Я сам отталкивал. Не хотел, чтобы меня жалели. Жалость – она как кислота. Разъедает.
Я кивнула, хотя он не мог видеть.
– Глеб, а ты... – Я запнулась. Вопрос был личным, может, слишком. Но я всё равно спросила. – Ты был женат?
Пауза. Короткая.
– Был. Давно. Ещё до радио.
– И что случилось?
– Ничего страшного. Просто разошлись. Молодые были, глупые. Она хотела семью, детей, дом. Я хотел эфир, ночные смены, голос в темноте. Не сложилось.
– Детей нет?
– Нет. Не успели. Наверное, к лучшему.
Я не стала спрашивать почему. Поняла так: он не жалеет. Просто констатирует.
– А ты? – спросил он. – Была замужем?
– Нет. Даже близко не была.
– Почему?
Хороший вопрос. Я задавала его себе много раз.
– Не знаю. Наверное, не встретила того, с кем хотелось бы. Были мужчины – в институте, потом на работе. Но всё как-то... мимо. Поверхностно. Я искала кого-то, с кем можно молчать вместе. А находила тех, кто боялся тишины.
– Молчать вместе, – повторил он задумчиво. – Это редкость.
– Да. Редкость.
Мы замолчали. На этот раз – надолго. Минуту, может, две. И это не было неловко. Наоборот – уютно. Как будто мы сидели рядом, каждый в своей тишине, но связанные невидимой нитью.
– Зоя, – сказал он наконец. – Спасибо.
– За что?
– За то, что умеешь молчать вместе.
Я улыбнулась. Слёзы – откуда они? – защипали глаза.
– И тебе спасибо.
– За что?
– За то же самое.
***
Прошла ещё неделя. Потом ещё одна.
Ноябрь наступил незаметно – просто однажды я поняла, что дождь перестал быть тёплым. Теперь он сёк по щекам ледяными иглами, и ветер гнал листья по тротуарам рыжими волнами.
Я закончила обложку для сборника стихов. Начала новый заказ – иллюстрации к сказке про девочку и волшебный фонарь. Работала, как обычно. Но что-то изменилось.
Я стала замечать вещи, которые раньше не замечала.
Как свет падает на подоконник по утрам. Как пахнет кофе, когда наливаешь первую чашку. Как герань на окне тянется к стеклу – будто хочет выбраться наружу.
Раньше я жила на автомате. Проснулась, поработала, поела, легла. Теперь – проживала. Каждый день был отдельным, непохожим на другие. И вечером – звонок. Его голос. Наш разговор.
Мы говорили о разном. О книгах – он любил детективы, я фантастику. О фильмах – он предпочитал старое советское кино, я зарубежную классику. О музыке – тут мы совпали: оба слушали джаз, когда хотелось тишины в голове.
– Странно, да? – сказал он однажды. – Джаз – это же шум. Импровизация, хаос. А успокаивает.
– Потому что хаос – честный, – сказала я. – Не притворяется порядком. И от этого легче.
Он помолчал. Потом сказал:
– Ты умная.
– Нет. Просто много думала. Времени было достаточно.
– Три года?
– Да. Три года думать – это много.
– Два года молчать – тоже много.
Мы оба засмеялись. Тихо, невесело. Но – вместе.
Однажды – уже в середине ноября – он спросил:
– Зоя, а как выглядит твой зонт?
– Ты же его видел.
– Видел. Но хочу услышать твоими словами.
Я закрыла глаза. Вспомнила.
– Красный. Яркий такой, как помидор. С белыми горошками – крупными, размером с пятирублёвую монету. Ткань уже выцвела на сгибах – там, где складывается. А ручка деревянная, светлая, отполированная ладонями. У основания – трещинка. Маленькая, почти незаметная. Бабушка всё хотела замазать клеем, но так и не собралась.
– Трещинка, – повторил он. – Я её заметил. Провёл пальцем.
– И что?
– Ничего. Просто подумал: у этого зонта есть история. Не каждая вещь такое может.
– Бабушка его лет сорок хранила. Может, больше. Купила ещё молодой, когда на работу устроилась. Говорила: «Первая зарплата – первая красивая вещь». Зонт стоил дорого по тем временам. Она месяц откладывала.
– И всю жизнь носила.
– Да. Всю жизнь. А потом – мне оставила.
Он молчал. Я слышала его дыхание – ровное, спокойное.
– Зоя, – сказал он наконец. – Я хочу кое-что сделать. Но мне нужно время.
– Какое время?
– Ещё неделя. Может, две. Ты подождёшь?
Я не понимала, о чём он. Но почему-то сказала:
– Подожду.
– Спасибо. Я объясню. Потом.
– Хорошо.
Мы попрощались как обычно. «Спокойной ночи, Глеб». «Спокойной ночи, Зоя».
Я положила трубку и долго смотрела в окно. Ночь была ясной – впервые за много дней. Звёзды, луна, силуэты деревьев на фоне неба.
Что он задумал? Зачем ему время?
Я не знала. Но доверяла. Странно – человеку, которого ни разу не видела. Доверяла голосу в трубке. Словам, которые он произносил медленно, с паузами, будто каждое стоило усилия.
Бабушка говорила: «Верь не словам – верь тому, как их говорят».
Глеб говорил – честно. Это я слышала. Это я знала.
И этого было достаточно.
***
Две недели он не звонил.
Первые три дня я держалась. Говорила себе: он попросил время, я обещала ждать. Всё нормально. Всё по плану.
На четвёртый день начала волноваться. Вдруг что-то случилось? Вдруг ему стало плохо? Голос – он же нестабильный. Может, снова пропал?
На пятый день достала телефон и долго смотрела на его номер. Позвонить? Не позвонить? Он сказал – подождать. Но две недели молчания – это слишком. Это не похоже на него.
Я не позвонила. Убрала телефон и заставила себя работать.
На шестой день пришёл новый заказ – срочный, издательство просило иллюстрации к Новому году. Я работала по двенадцать часов, засыпала за столом, просыпалась с карандашом в руке. Это помогало не думать.
На седьмой день я поняла: он не позвонит, пока не будет готов. К чему – не знаю. Но он ясно дал понять: ему нужно время. И я дам ему это время.
Десятый день. Одиннадцатый.
Я рисовала ёлку, снежинки, смеющихся детей. А за окном шёл снег – первый в этом году. Лёгкий, пушистый. Он засыпал подоконник, и герань тянулась к нему листьями, будто хотела потрогать.
Бабушка любила снег. Говорила: «Снег – это как чистый лист. Можно начать заново».
Может, и мне пора? Начать заново. Перестать ждать звонка. Перестать думать о голосе, который слышала только в трубке.
Кто он мне, в конце концов? Незнакомец, который взял мой зонт. Мы ни разу не встречались. Я не знаю его лица, его рук, его походки. Только голос – тихий, с паузами. Только слова – осторожные, честные.
Этого мало.
Или достаточно?
Телефон зазвонил в половине девятого. Четырнадцатый день молчания.
Я схватила трубку так быстро, что чуть не уронила.
– Алло?
– Зоя. – Его голос. Тихий, знакомый. – Прости, что не звонил.
– Глеб. – Я выдохнула. – Я волновалась.
– Знаю. Простить меня?
– Уже простила. Но объясни – что случилось?
Пауза. Короткая.
– Не по телефону. – Он помолчал. – Зоя, мы можем встретиться?
Сердце стукнуло. Громко, гулко.
– Встретиться?
– Да. Завтра. Если ты свободна.
Завтра. Встретиться. Увидеть его – впервые.
– Где?
– В том кафе. Где ты забыла зонт. В три часа. Подойдёт?
Кафе, где всё началось. Столик у окна. Люба за стойкой.
– Да, – сказала я. – Подойдёт.
– Я принесу зонт.
Зонт. Я почти забыла о нём. Месяц разговоров, а он всё ещё у Глеба. Красный, с белыми горошками, с трещинкой на деревянной ручке.
– Хорошо.
– Зоя, – сказал он, и голос его стал мягче. – Я соскучился по твоему голосу. Эти две недели... они были длинными.
Горло сжалось.
– Я тоже соскучилась.
– До завтра?
– До завтра.
Я положила трубку и долго сидела неподвижно.
Завтра. Завтра я его увижу.
Месяц голоса в трубке – и завтра он станет человеком. С лицом, руками, глазами. Настоящим.
Страшно?
Нет. Не страшно.
Я не знала, что скажу, когда увижу его. Не знала, как это будет – смотреть в глаза человеку, с которым делила тишину по телефону. Не знала, чего ждать.
Но одно я знала точно.
Я хотела эту встречу. Хотела – всем сердцем.
И завтра она случится.