Красный зонт - глава 3 (финал)
Я проснулась рано.
За окном ещё темнело – ноябрьское утро не торопилось светлеть. Снег, который шёл вчера, растаял, и теперь по стеклу снова ползли капли дождя. Привычно. Почти уютно.
Я лежала и смотрела в потолок. Сегодня. Сегодня я его увижу.
Месяц голоса в трубке. Десятки часов разговоров. Тысячи слов – его и моих. И ни одного взгляда. Ни одного прикосновения. Только голос – тихий, с паузами, ставший за это время таким родным, что я узнала бы его из тысячи других.
А сегодня – лицо. Руки. Глаза.
Страшно?
Я прислушалась к себе. Нет. Не страшно. Волнительно – да. Но не страшно.
Встала, сварила кофе, села у окна. Герань на подоконнике выпустила бутон – маленький, розовый. Я не замечала раньше. Бабушкина герань собралась цвести.
– Хороший знак, – сказала я вслух. И сама удивилась: давно не разговаривала сама с собой. А раньше – постоянно. В первый год после бабушкиной смерти только так и выживала. Говорила в пустоту, будто она слышит.
Может, и слышала.
До трёх часов оставалась целая вечность. Я попыталась работать – не получилось. Рука не слушалась, карандаш дрожал. Бросила. Убрала квартиру – хотя убирать было нечего. Перебрала шкаф. Нашла старый свитер, который бабушка связала мне лет двадцать назад, – рыжий, с косами. Примерила. Он ещё был впору.
Надену его. Сегодня.
***
Без пятнадцати три я стояла у входа в кафе.
Дождь моросил мелко, противно. Я достала зонт – тот синий, скучный, который купила в первую неделю. Он защищал от воды, но не грел. Не то что бабушкин.
Сердце стучало. Громко, быстро. Я глубоко вдохнула, толкнула дверь и вошла.
Кафе было почти пустым. Будний день, послеобеденное затишье. За стойкой – Люба, та самая официантка. Она подняла голову, увидела меня, улыбнулась:
– О, привет! Давно не заходила.
– Привет. Да, закрутилась с работой.
Я огляделась. Столик у окна – тот самый, где я забыла зонт – был свободен. Я хотела сесть, но замерла.
У дальней стены, в углу, сидел мужчина.
Он смотрел на меня.
Седые волосы – не совсем белые, скорее пепельные. Короткая стрижка. Лицо – обычное, без особых примет, но глаза... Глаза были внимательные. Тёплые. Глаза человека, который привык слушать.
Рядом с ним на столе лежал зонт.
Красный. С белыми горошками.
Нет. Не один.
Два.
Два одинаковых зонта – рядом, как близнецы. Оба красные, оба с белыми горошками. Ткань на одном выцветшая, на другом – ярче. Ручки деревянные, светлые.
Я стояла и не могла сдвинуться с места.
Он встал. Медленно, осторожно. Шагнул ко мне. Остановился на расстоянии вытянутой руки.
– Зоя? – спросил он тихо.
Голос. Тот самый голос. Тихий, с паузами. Только теперь он шёл не из трубки – он шёл от человека, который стоял передо мной.
– Глеб, – сказала я. Не спросила – сказала. Потому что знала. Потому что не могла не узнать.
Он кивнул. Улыбнулся – чуть-чуть, краешком губ.
– Здравствуй.
– Здравствуй.
Мы стояли друг напротив друга. Молчали. И это молчание было таким же уютным, как по телефону. Ничего не изменилось. Всё осталось прежним – и стало другим.
– Сядем? – предложил он.
Я кивнула.
Мы сели за его столик. Два зонта лежали между нами – красные пятна на тёмной поверхности.
– Это... – Я указала на них. – Два?
– Да. – Он взял один из зонтов – тот, что ярче, – и положил передо мной. – Этот – твой. Бабушкин. А этот... – Он коснулся второго. – Этот я нашёл.
– Нашёл?
– Искал. Две недели. По барахолкам, комиссионкам. На Авито объявления просматривал. Советские зонты, красные, с горошком. Знаешь, сколько их было? Много. Но все не те. То цвет другой, то горошек мелкий, то ручка пластиковая.
Я смотрела на него. На его руки – большие, с длинными пальцами. На его лицо – спокойное, немного усталое. На его глаза – внимательные, тёплые.
– А этот? – спросила я.
– Этот – почти такой. Не идеальная копия, но близко. Ткань ярче – он новее. Но рисунок тот же. И ручка деревянная, и размер горошка. – Он помолчал. – Я хотел, чтобы у нас было что-то общее.
Что-то общее.
Горло сжалось. Я смотрела на два зонта – старый и новый, выцветший и яркий. Как прошлое и настоящее. Как память и надежда.
– Глеб, – сказала я тихо. – Зачем?
– Зачем искал? – Он пожал плечами. – Не знаю. То есть знаю, но... Сложно объяснить.
– Попробуй.
Он откинулся на спинку стула. Посмотрел в окно – на дождь, на серое небо.
– Когда я потерял голос, – начал он медленно, – я потерял себя. Голос был моей жизнью. Моей работой, моей страстью, моим способом существовать. Без него я не знал, кто я. Два года искал ответ – и не находил.
Я слушала. Не перебивала.
– А потом взял твой зонт. Случайно. Дождь, я без зонта, увидел – взял. И только дома заметил записку. «Память о бабушке. Очень прошу». – Он посмотрел на меня. – Я понял: эта вещь – чья-то жизнь. Чья-то история. Как мой голос был – моей.
– И ты позвонил.
– И я позвонил. Чтобы извиниться. Чтобы вернуть. Но когда услышал твой голос... – Он замолчал. Надолго. – Что-то произошло. Я не могу объяснить. Два года я не хотел слышать людей. А тебя – захотел.
Я моргнула. Слёзы – опять. Откуда они берутся?
– И я тянул время, – продолжал он. – Придумывал отговорки. Потому что боялся: верну зонт – и всё кончится. Повода звонить не будет. А я уже не мог представить вечер без твоего голоса.
– Я тоже, – сказала я. – Тоже не могла.
Он посмотрел на меня. Внимательно, долго.
– Зоя, – сказал он. – Я не молодой. Мне пятьдесят восемь. Голос – сломан, лучше не станет. Работы нет, живу на сбережения. Я не подарок.
– Мне пятьдесят четыре, – сказала я. – Я рисую ёжиков для детских книжек и разговариваю с геранью. Тоже не подарок.
Он усмехнулся. Тихо, одними глазами.
– Тогда мы пара.
Я засмеялась. Неожиданно для себя – громко, свободно. Впервые за долгое время.
– Пара, – повторила я. – Два не-подарка.
– С двумя одинаковыми зонтами.
– Почти одинаковыми.
– Почти, – согласился он. – Но это же лучше, чем совсем одинаковые. Одинаковые – скучно. А похожие – интересно.
Я смотрела на него. На его лицо, на его руки, на его глаза. На человека, которого месяц знала только по голосу. Теперь он был передо мной – настоящий, живой. И он был именно таким, каким я его представляла. Нет – лучше.
– Глеб, – сказала я. – Спасибо.
– За что?
– За зонт. За звонки. За то, что искал две недели. За то, что пришёл.
Он покачал головой.
– Это я должен благодарить. Ты вернула мне... – Он поискал слово. – Желание. Желание говорить. Желание слушать. Желание просыпаться утром и знать, что вечером – твой голос.
Люба подошла к нашему столику. Посмотрела на нас, на зонты, улыбнулась понимающе.
– Что-нибудь закажете?
– Чай, – сказал Глеб. – Два чая. Если ты не против? – Он посмотрел на меня.
– Не против.
Люба ушла. Мы снова остались вдвоём.
– Зоя, – сказал он. – Можно спросить?
– Конечно.
– Твоя бабушка. Она говорила что-то про этот зонт? Что-то особенное?
Я кивнула. Вспомнила.
– «Под красным всегда найдёшь укрытие».
Он повторил медленно, пробуя на вкус:
– Под красным всегда найдёшь укрытие. – Помолчал. – Мудрая была женщина.
– Да.
– Она имела в виду зонт?
Я пожала плечами.
– Я думала, что да. А потом поняла – нет. Не зонт. Её. Она была моим укрытием. Пока была жива.
Он кивнул. Взял бабушкин зонт – осторожно, бережно. Провёл пальцем по ручке.
– Трещинка, – сказал он тихо. – Маленькая, у основания. Ты рассказывала.
– Да.
– Знаешь, что я думаю? – Он положил зонт обратно. – Укрытие – это не вещь. И не человек. Это... связь. Когда знаешь, что кто-то есть. Что можно позвонить, рассказать, помолчать вместе. Это и есть укрытие.
Связь.
Я смотрела на него – и понимала. Месяц телефонных разговоров. Голос в трубке. Тишина, которую делили на двоих. Это и была связь. Это и было укрытие.
– Под красным, – сказала я медленно. – Под красным зонтом.
– Под красным зонтом, – повторил он. – Или под двумя.
Люба принесла чай. Две чашки, две ложечки сахара.
– Дождь усиливается, – сказала она, кивнув на окно. – Если собираетесь уходить – лучше скоро.
Я посмотрела в окно. Дождь действительно лил сильнее – косые струи хлестали по стеклу. Прохожие бежали, пряча головы.
– Глеб, – сказала я. – Пойдём?
– Куда?
– Гулять.
Он поднял бровь.
– Под дождём?
– У нас два зонта. – Я улыбнулась. – Целых два.
Он смотрел на меня секунду, две. Потом улыбнулся в ответ.
– Пойдём.
***
Мы вышли из кафе.
Дождь обрушился сразу – холодный, колючий. Ноябрьский. Я раскрыла бабушкин зонт – красный, с белыми горошками, выцветший на сгибах. Глеб раскрыл свой – такой же красный, такой же в горошек, только ярче.
Два красных пятна на сером фоне.
Мы пошли по улице. Рядом, плечо к плечу. Два зонта над головами – его и мой. Дождь барабанил по ткани, стекал по краям, капал на асфальт.
– Куда идём? – спросил он.
– Не знаю. Просто идём.
Он кивнул. Мы шли.
Мимо закрытых магазинов, мимо мокрых деревьев, мимо редких прохожих, которые смотрели на нас удивлённо. Двое под дождём, с одинаковыми красными зонтами. Странная картина. Но мне было всё равно.
– Зоя, – сказал он вдруг. – Можно?
Он опустил свой зонт. Сложил. Шагнул ко мне – под мой.
Теперь мы стояли вместе. Под одним зонтом. Бабушкиным.
Его плечо касалось моего. Совсем чуть-чуть. Через ткань свитера я ощущала тепло. Живое, настоящее.
– Так лучше, – сказал он тихо.
– Да, – сказала я. – Лучше.
Мы пошли дальше. Под одним зонтом на двоих. Дождь лил, не переставая. Ветер швырял капли в лицо. Но мне было тепло. Тепло и спокойно.
– Глеб, – сказала я. – Помнишь, ты говорил про передачу? «Голос за полночь»?
– Помню.
– Ты слушал людей. Которым не спалось. Которым нужен был кто-то.
– Да.
– А теперь? – Я посмотрела на него. – Теперь кто-то есть у тебя?
Он остановился. Повернулся ко мне. Глаза – тёплые, внимательные – смотрели прямо в мои.
– Теперь – да, – сказал он. – Теперь есть.
Дождь лил. Зонт защищал нас обоих. Красный, с белыми горошками. С трещинкой на деревянной ручке.
Под красным всегда найдёшь укрытие.
Бабушка была права. Как всегда.
– Глеб, – сказала я. – У меня есть герань. Бабушкина. Она сегодня выпустила бутон.
– Хороший знак?
– Хороший.
– Тогда покажешь?
Я замерла. Он предлагал зайти ко мне. В мою квартиру. Впервые.
– Да, – сказала я. – Покажу.
Мы пошли дальше. Под одним зонтом. Два человека, которые месяц слышали друг друга – и наконец увидели.
Дождь не прекращался. Но нам это было не важно.
У нас было укрытие.
***
Потом был чай у меня на кухне. Герань на подоконнике, бутон, который ещё не раскрылся. Глеб сидел на табуретке и смотрел по сторонам – на мои рисунки, развешанные по стенам, на банки с кистями, на пятна акварели на столе.
– Так вот где рождаются ёжики, – сказал он.
– И не только ёжики. Зайцы, медведи, девочки с волшебными фонарями.
– Красиво. – Он взял один рисунок – тот самый, с обложки для сборника стихов. Фигура под зонтом в осеннем лесу. – Это ты рисовала, когда мы познакомились?
– Да. В первую неделю.
– Фигура маленькая. Одинокая.
– Я такой и была.
Он положил рисунок обратно. Посмотрел на меня.
– А сейчас?
Я подумала.
– Сейчас – не знаю. Наверное, ещё маленькая. Но уже не одинокая.
Он кивнул. Помолчал. Потом сказал:
– Зоя. Я хочу, чтобы ты знала кое-что.
– Что?
– Я не умею обещать. Не знаю, что будет завтра, через месяц, через год. Голос может снова пропасть. Или что-то ещё случится. Жизнь – она непредсказуемая.
– Я знаю.
– Но я хочу попробовать. – Он смотрел мне в глаза. – Попробовать быть рядом. Звонить – уже не из-за зонта. Приходить – просто так. Молчать вместе. Если ты не против.
Я встала. Подошла к нему. Положила руку на его плечо.
– Я не против.
Он накрыл мою руку своей. Большая ладонь, тёплые пальцы.
Мы стояли так – молча. За окном лил дождь. Герань тянулась к свету. Два красных зонта сохли в прихожей, прислонённые к стене.
– Глеб, – сказала я. – Спасибо, что взял мой зонт.
Он улыбнулся. Тихо, светло.
– Спасибо, что оставила записку.
Дождь барабанил по стеклу. Привычно. Уютно.
Под красным всегда найдёшь укрытие.
Я нашла.