Я забыла зонт.
Поняла это уже на улице, когда первые капли ударили по плечам. Октябрь в этом году не церемонился – лил третью неделю подряд, и небо висело так низко, что, казалось, можно достать рукой.
Я развернулась и побежала обратно в кафе.
– Зонт? – официантка Люба покачала головой. – Красный? Нет, не видела. Может, кто взял уже.
Кто взял. Кто взял мой зонт.
Бабушкин зонт.
Я села за тот же столик у окна и попыталась вспомнить. Точно ведь вешала на спинку стула. Точно. Красная ткань с белыми горошками, деревянная ручка с трещинкой у основания – я бы заметила, если бы забыла дома. Нет, я принесла его сюда. И оставила.
– Люба, – позвала я. – Дай бумажку и ручку.
Она принесла блокнот для заказов, вырвала листок.
Я написала: «Если вы нашли красный зонт с белыми горошками – пожалуйста, позвоните. Это память о бабушке. Очень прошу». И номер телефона.
– Повесь где-нибудь, ладно?
Люба кивнула. Потом посмотрела на меня – впервые за три года, что я сюда хожу, посмотрела не как на клиентку.
– Найдётся, – сказала она. – Люди разные бывают.
Я вышла под дождь.
До дома было десять минут, но я вымокла так, будто шла час. Вода текла по лицу, по шее, за воротник. И я думала только об одном.
Три года назад бабушка Рая умерла. Тихо, во сне, как она всегда хотела. Я приехала на похороны и забрала из её квартиры только две вещи: герань с подоконника и красный зонт.
Мама тогда удивилась.
– Зонт-то зачем? Старьё же.
Я не стала объяснять. Как объяснишь то, что сама не до конца понимаешь?
Этот зонт был со мной всё детство. Бабушка раскрывала его над нами двоими, когда мы шли из школы, и я помню запах мокрой ткани, её руку на моём плече, и как она говорила: «Под красным всегда найдёшь укрытие».
Я думала, это про зонт.
А потом поняла – про неё.
Под её красным зонтом я пряталась от всего: от двоек, от ссор родителей, от первой несчастной любви. Бабушка не читала нотаций. Просто шла рядом и держала зонт так, чтобы мне не капало.
И вот теперь я его потеряла.
***
Дома я переоделась в сухое, заварила чай и села у окна. Герань на подоконнике – та самая, бабушкина – разрослась за три года так, что закрывала половину стекла. Я смотрела сквозь её листья на дождь и думала: ну кому он нужен, этот зонт? Ткань выцветшая, спицы старые. Никто в здравом уме не возьмёт такой специально.
Значит, взяли случайно. Ливень начался, человек без зонта, увидел – схватил. Нормально, в общем-то. Я бы тоже могла. Наверное.
Телефон молчал.
Я достала альбом с набросками. Завтра дедлайн – нужно сдать иллюстрации к детской книжке про ёжика. Издательство ждёт, редактор нервничает, а у меня в голове только красный зонт с белыми горошками.
Я попыталась рисовать. Ёжик получался грустным. Неправильно грустным – в книжке он должен был радоваться осени. Я стёрла, нарисовала снова. Опять грустный. Ладно, может, это и неплохо. Осень – она такая.
К восьми вечера я сдалась. Закрыла альбом, посмотрела на телефон. Ничего.
Ну и глупо было надеяться. Записка в кафе – кто её вообще увидит? Люба повесит где-нибудь у кассы, никто не прочитает. Или прочитает и подумает: «Ещё чего, звонить из-за старого зонта».
Я легла на диван и уставилась в потолок. За окном шумел дождь. Монотонно, ровно – будто кто-то сыпал горох на жестяной лист. Бабушка любила такие вечера. Говорила: «В дождь хорошо думается». Я тогда не понимала, о чём тут думать. Сейчас понимаю.
О том, что ушло.
О том, что осталось.
О том, что потеряла – и уже не вернёшь.
Телефон зазвонил в половине девятого.
Я так дёрнулась, что чуть не упала с дивана. Номер незнакомый. Длинный, городской.
– Алло?
– Добрый вечер.
Голос мужской. Тихий. Слова выходили по одному, с паузами между ними – будто каждое стоило усилия.
– Это... вы оставили записку? Про зонт?
Сердце ёкнуло.
– Да! Да, это я. Вы нашли?
Пауза. Я слышала, как он дышит – медленно, ровно.
– Я его взял, – сказал он наконец. – Простите. Не должен был. Но дождь, а у меня... В общем, я взял. А потом увидел вашу записку. Она была на ручке. Я не сразу заметил.
Записка на ручке. Люба привязала её к зонту. Умница.
– Ничего страшного, – сказала я быстро. – Главное, что он нашёлся. Где мы можем встретиться? Я могу подъехать, забрать.
Снова пауза. Длиннее.
– Видите ли... – Он кашлянул. – Я заболел. Вышел под дождь без зонта, пока до дома дошёл – промок насквозь. Теперь температура. Простите. Я верну, обязательно. Но не сегодня. Может... через неделю?
Неделю.
Я хотела сказать: «Давайте я сама приеду, заберу». Но что-то в его голосе меня остановило. Не знаю, что именно. Может, то, как он говорил – медленно, осторожно, словно боялся сказать лишнее. Или то, как извинялся – искренне, без отговорок.
– Хорошо, – сказала я. – Через неделю. Поправляйтесь.
– Спасибо. Ваш зонт в сохранности. Я... – Он помолчал. – Он особенный, да? Вы написали – память о бабушке.
Горло сжалось.
– Да. Особенный.
– Я понял. Я его берегу.
Он повесил трубку.
Я сидела с телефоном в руке и смотрела на дождь за окном. Странный разговор. Странный человек. Голос – будто он разучился говорить и теперь вспоминает, как это делается.
Но зонт нашёлся. Это главное.
***
Неделя прошла.
Я дорисовала ёжика, сдала иллюстрации, получила новый заказ – обложка для сборника стихов. Работала, ходила в магазин, поливала герань. Обычная жизнь. Дождь то прекращался, то начинался снова. Я купила себе новый зонт – синий, скучный – и носила его везде. Но каждый раз, открывая, думала о красном.
Он позвонил ровно через семь дней. Вечером, в то же время – половина девятого.
– Добрый вечер. Это снова я. По поводу зонта.
Тот же голос. Тихий, с паузами. Может, чуть увереннее, чем в прошлый раз.
– Здравствуйте, – сказала я. – Как вы себя чувствуете?
– Лучше. Но не совсем. – Он кашлянул. – Простите. Я хотел вернуть сегодня, но врач сказал – ещё дней пять дома посидеть. Простуда какая-то затяжная.
Пять дней. Ещё почти неделя.
– Ничего, – сказала я. – Зонт никуда не денется. Лечитесь.
– Спасибо. Вы... – Он замолчал. Я слышала его дыхание в трубке. – Вы очень терпеливая. Другая бы уже ругалась.
Я улыбнулась. Он этого не видел, но, кажется, почувствовал – голос его стал чуть теплее.
– Я не люблю ругаться. Бессмысленно.
– Согласен.
Пауза. Но не неловкая – просто тихая. Как будто мы оба слушали дождь за окном.
– Могу я спросить? – сказал он. – Ваша бабушка... Она давно?..
– Три года назад.
– Соболезную.
Простое слово. Но он произнёс его так, что я поверила: ему правда не всё равно.
– Спасибо.
– Этот зонт... Он старый, да? Советский, наверное. Ткань такая – сейчас не делают.
– Да. Восьмидесятые. Бабушка его с молодости хранила.
– Красивый. – Он помолчал. – Я его повесил сушиться, когда пришёл. А потом снял и просто держал. Ручка деревянная, гладкая. Тёплая какая-то.
Горло опять сжалось. Потому что я знала это ощущение. Ручка зонта – единственное, что осталось тёплым, когда бабушки не стало.
– Да, – сказала я. – Тёплая.
– Простите, я вас задерживаю. Хорошего вечера. Позвоню, когда смогу выйти.
– Хорошего вечера.
Он повесил трубку.
Я положила телефон на стол и долго сидела неподвижно. За окном темнело. Дождь стих, но небо оставалось тяжёлым, серым. Герань на подоконнике выпустила новый листок – я заметила только сейчас. Светло-зелёный, совсем молодой.
Странно.
Я не знала этого человека. Даже имени его не спросила. Но разговор с ним – пять минут, может, семь – оставил что-то внутри. Не тревогу. Не радость. Что-то другое.
Тепло.
Как от деревянной ручки старого зонта.
***
Прошла ещё неделя.
Он не позвонил.
Я ждала. Сама себе в этом не признавалась, но ждала. Каждый вечер после восьми поглядывала на телефон. Проверяла звук – вдруг выключила случайно. Не выключила.
К воскресенью я решила: всё, хватит. Надо взять себя в руки. Человек болеет, ему не до моего зонта. Может, ему вообще стало хуже. Или он просто забыл. Или потерял мой номер.
Или.
Я нарисовала обложку для сборника стихов. Осенний лес, тропинка, одинокая фигура под зонтом. Редактору понравилось. Мне – нет. Фигура получилась слишком маленькой. Затерянной. Беспомощной какой-то.
Как я.
Телефон зазвонил в понедельник. Половина девятого. Тот же номер.
– Добрый вечер.
Я выдохнула. Только сейчас поняла, что задерживала дыхание.
– Добрый.
– Простите, что не звонил. Мне стало хуже, потом лучше, потом опять... В общем, долгая история. Но сейчас я здоров. Почти.
– Почти?
– Голос до конца не восстановился. – Он кашлянул. – Слышите, да? Сиплю.
– Немного.
– Немного – это уже прогресс. Неделю назад я вообще не мог говорить.
Не мог говорить. Простуда, которая отбирает голос. Бывает. Ларингит, кажется, так называется.
– Бедный вы, – сказала я. – Молчать целую неделю – это же с ума сойти.
Он засмеялся. Тихо, как-то сдавленно, но засмеялся.
– Вы не поверите, но мне не привыкать.
Странная фраза. Я хотела спросить, что он имеет в виду, но не успела.
– Ваш зонт, – сказал он. – Я готов вернуть. Завтра? Послезавтра? Когда вам удобно?
Завтра. Послезавтра. Надо назвать время и место, встретиться, забрать зонт, сказать «спасибо» и уйти. Всё просто.
– Может... – Я замялась. – Может, ещё пару дней? Чтобы вы совсем поправились.
Пауза.
– Вы уверены?
– Да. Зонт у вас, он в безопасности. А вы ещё сипите. Не хочу, чтобы вы из-за меня опять слегли.
– Из-за вас – не слягу.
Он сказал это просто, без подтекста. Но что-то дрогнуло внутри. Совсем чуть-чуть.
– Тогда позвоните, когда голос вернётся, – сказала я. – Окончательно.
– Позвоню.
Мы помолчали. Дождь за окном барабанил по карнизу.
– Как вас зовут? – спросила я вдруг. – Мы уже три раза разговариваем, а я даже имени не знаю.
– Глеб.
– Зоя.
– Зоя, – повторил он медленно, будто пробуя на вкус. – Красивое имя. Редкое сейчас.
– Бабушкино. Она меня так назвала. Родители хотели Олей, а бабушка настояла.
– Она была... настойчивая?
– Не то слово. – Я улыбнулась. – Тихая, но настойчивая. Знаете, как вода камень точит? Вот она такая была. Никогда не кричала, не давила. Просто говорила своё – и рано или поздно все соглашались.
– Мудрая, значит.
– Да. Очень.
Снова пауза. Но она не давила. Наоборот – было уютно молчать вместе.
– Мне пора, – сказал он. – Голос устаёт. Но я позвоню. Через пару дней.
– Хорошо, Глеб. Лечитесь.
– Спокойной ночи, Зоя.
– Спокойной ночи.
Я положила трубку.
За окном лил дождь. Герань роняла тень на подоконник. И я вдруг поняла, что улыбаюсь. Просто так. Без причины.
Или с причиной, которую пока не хотела называть.
***
Он позвонил через два дня. Потом ещё через три. Потом – через день.
Каждый раз у него была причина не возвращать зонт. Голос ещё не тот. Погода плохая. Врач запретил выходить на улицу. Я слушала, кивала, говорила: «Хорошо, Глеб, выздоравливайте». И ни разу не спросила, почему он на самом деле не приходит.
Может, потому что боялась ответа.
А может – надеялась на него.
Разговоры становились длиннее. Сначала пять минут. Потом десять. Потом я вдруг обнаружила, что сижу на диване уже полчаса, телефон прижат к уху, а за окном стемнело.
Он рассказывал о себе – по кусочкам, осторожно. Живёт один. Давно. Квартира недалеко от того кафе, где я забыла зонт. Работал раньше... тут он замолкал, и я не настаивала.
Я рассказывала о себе – тоже по кусочкам. Что рисую. Что живу одна. Что бабушка была единственным человеком, который меня по-настоящему понимал.
– А родители? – спросил он однажды.
– Есть. В Новосибирске. Мы не ссоримся, просто... не близки. Они звонят на день рождения, я – на Новый год. Вот и всё общение.
– Бывает.
– У вас тоже так?
Пауза. Длинная.
– У меня их уже нет.
– Простите.
– Давно было. Я привык.
Привык. Он часто так говорил. «Привык молчать». «Привык быть один». «Привык, что голос не слушается».
Я не спрашивала, к чему ещё он привык. Он сам расскажет, когда будет готов. Или не расскажет. И я пойму.
Прошло две недели с первого звонка. Потом три. Я перестала считать.
Зонт по-прежнему был у него. Я по-прежнему его не забирала. И мы оба делали вид, что это нормально.
Однажды – уже в конце третьей недели – он сказал:
– Зоя. Я должен вам кое-что рассказать.
Голос был другим. Серьёзнее. Тише, хотя, казалось, куда уж тише.
– Слушаю.
– Про голос. – Он помолчал. – Это не простуда. То есть простуда была, да. Но проблема с голосом – она не оттуда. Она давняя.
Я молчала. Ждала.
– Я работал на радио. – Ещё пауза. – Двадцать три года. Диктором. Читал новости, вёл передачи. Голос – это было моё всё. А потом... два года назад... он пропал.
Два года назад. Я быстро посчитала. Бабушка умерла три года назад. Он потерял голос год спустя.
– Что случилось?
– Врачи говорят – частичный паралич связок. Бывает такое. Стресс, переработка, инфекция – что-то одно или всё вместе. Я просто проснулся однажды и не смог говорить. Вообще. Ни звука.
Я закрыла глаза. Представила: человек, который двадцать три года жил голосом, просыпается и не может произнести ни слова.
– Господи, – сказала я тихо.
– Да. Примерно так я и подумал тогда. Только без «Господи». – Он усмехнулся горько. – Лечился, занимался с фониатром. Голос вернулся. Частично. Слышите сами – сиплю, говорю медленно. На радио с таким не возьмут.
– И вы...
– Два года почти ни с кем не разговаривал. Не хотел. Чужие голоса... они напоминали о том, что я потерял. Я жил в тишине. Специально. Чтобы не слышать.
Я слушала его дыхание в трубке. Он говорил с трудом – но говорил. Мне.
– А потом взял ваш зонт, – сказал он. – И увидел записку. И позвонил. И услышал ваш голос.
Пауза.
– И что-то изменилось.
– Что? – прошептала я.
– Я захотел слышать. Впервые за два года. Ваш голос – он... – Он замолчал, подбирая слова. – Он не напоминает мне о том, что я потерял. Он напоминает о том, что ещё осталось.
Я сидела неподвижно. Телефон прижат к уху. Слёзы – откуда они взялись? – катились по щекам.
– Глеб...
– Простите, – сказал он быстро. – Я не должен был. Вы ждёте свой зонт, а я тут... разоткровенничался.
– Нет. – Я вытерла лицо ладонью. – Не извиняйтесь. Я рада, что вы рассказали.
– Правда?
– Правда.
Мы молчали. Долго. Минуту, может, две. Но это молчание было другим. Оно соединяло, а не разделяло.
– Я позвоню завтра, – сказал он наконец. – Если вы не против.
– Не против.
– Спокойной ночи, Зоя.
– Спокойной ночи, Глеб.
Он повесил трубку.
Я положила телефон на диван и долго смотрела в окно. Дождь прекратился. Впервые за много дней небо было чистым – тёмным, глубоким, усыпанным звёздами.
Бабушка говорила: «Под красным всегда найдёшь укрытие».
Я думала, она про зонт.
А может – про что-то большее.
Он позвонил завтра. И послезавтра. И через день.
И я больше не спрашивала про зонт.
Я ждала не его.
Вторая часть на доп.редактуре для платформы дзен, скоро опубликую.